Oh my sweetness

      Донхёк провожает взглядом удаляющуюся спину лучшего друга в жёлтой куртке и делает несколько глотков давно остывшего чужого чая; допивает, кривится. И как только Марк умудряется пить эту траву без сахара? Больной ублюдок. Пустые чашки Хёк отодвигает на край стола, а сам решительно хватается за тетрадь по математике и лихо дописывает решение сложной геометрической задачи, хотя последние два часа только и делал вид, что ничего не понимает, и этим неимоверно бесил.       – Это, конечно, не моё дело, но не стоило обзывать его ещё и «лохопендрой». Он ведь неплохо объяснял, пусть и жестами, – осторожно произносит парень-кассир, который подходит, чтобы забрать посуду. – Хотя «идиота порция» и «адъютант ордена какого-то-там» мне самому понравились.       – Ордена Его Тупейшества, – с гордостью и хитрым прищуром подсказывает Донхёк.       Его фантазия по части того, как достать ближнего, неиссякаема. Марк и «долбоёжкой» за два года знакомства был, и «дураканом», и «псиной перееханной». Последнее, самое грубое, вырвалось лишь однажды, когда Марк случайно вылил апельсиновый сок на Донхёкову форменную рубашку и поклялся больше так не делать.       – Надо выучить для личного пользования, – хихикает Тэн (так написано на его нагрудном бейдже). – Но всё равно не стоило. Мне кажется, он обиделся.       – Если он обижается, мы дерёмся. – Пожимает плечами. – А это так, зарядка-разрядка, до завтра отойдёт. Главное – чтобы его не выбесили до меня.       – Знакомая ситуа… Йа! Лукас! Это моя тряпочка, что ты делаешь? – Уносится за прилавок заниматься воспитательным процессом.       Донхёк в два счёта справляется с домашним заданием, но совесть – господи, она реально существует! – продолжает его грызть. Он просил помочь с математикой не потому, что туго соображал, а потому что иначе Марка никуда не вытащить. Два часа игры на гитаре в день, два часа – музыкальной грамоты с преподавателем, обязательные полтора часа в комнате, оборудованной как небольшой спортзал. Плюс, бывают тренировки по танцам, карате, астрономический клуб по пятницам, а ещё – обязательные поездки в собачий приют в Кёнги в выходные дни и на каникулах. На фоне активного одноклассника Донхёк чувствует себя амёбой, хотя сам занимается вокалом, поёт в церковном хоре и собирает игрушечных динозавров. Тоже ведь неплохо, ну.       Сегодня он пытался изобразить дурака, чтобы задержать Марка в кафе, но в итоге тот факт, что вроде-как-глупый понимает логику доказательств прекраснее некуда, всё равно всплыл, и закончилось импровизированное занятие склокой.       – Стоп… Это не моя тряпочка – это моя запасная футболка! Ты специально, что ли, лохопендра долговязая?       Крики на всю кондитерскую – маленькая компенсация за сорванное «свидание». Донхёк, услышав знакомое словечко, немного гордится собой, но уходит домой непривычно грустным. Марк, он же Минхён, нравится ему с того момента, как только тот появился на пороге школы, он хотел бы с ним дружить, однако получается из рук вон плохо. Попытка помириться в виде короткого сообщения «Купить тебе пироженку?» пресекается на корню ледяным ответом: «Отъебись».       Очень, очень плохо.       Те уроки, на которых Донхёк обычно сидит рядом с Марком, следующие несколько дней он благоразумно прогуливает. Приходит в «Jeff’s», пьёт вкуснейший малиновый чай с тремя ложками сахара (ха!), каждый раз пробует макарон дня и, мурлыча вполголоса, разбирает для себя вокализы. За это время он успевает неплохо так разобщаться и с кассиром Тэном, и с бариста Лукасом, так что жизнь налаживается, боевое настроение понемногу возвращается.       – Слушай, – говорит Тэн. – А ты не пробовал быть тупым?       – Это как? – Донхёк облизывает пальцы, доедая «Чили-шоколад» и щурясь от удовольствия, когда от макарона остаётся один только кусочек апельсина на языке.       Тэн аж из-за прилавка перетекает за столик поближе и воодушевлённо тараторит, плюхаясь на стул напротив Донхёка:       – Ну, тактика у тебя суперская была – попросить помощи, сыграть на жалости, вызвать привязанность. Но при этом ты умудрялся показывать, что умный! Эта несостыковка всё портит, друг, поэтому попробуй выглядеть действительно тупым, в этом есть своё очарование. Если не веришь – посмотри на Лукаса.       Донхёк поворачивает голову ровно в тот момент, когда Лукас не совсем удачно надрезает пакет с кофейными зёрнами, и часть из них сыплется на пол. Брови его взлетают до верхней границы лба, он наклоняется, чтобы ликвидировать последствия неудачи, но наклоняется, вестимо, с пачкой, так что казус оборачивается катастрофой. Ладонь Тэна приклеивается к его открытому лбу, потом он хватается за смоляные волосы и обречённо вздыхает:       – Не знаю, где босс его нашёл, но, надеюсь, там такие уже закончились.       – Ты только что говорил, что это очаровательно.       – Да, но только если… Если не… Да почему снова моя футболка?! Уйди оттуда, окаянный, я сам всё уберу!       В ответ на вопль раненого зверя прилетает недовольное рычание:       – Ай хейт зис плэйс.       Напоследок Тэн быстро проговаривает:       – Давай так. Ты узнаёшь любимый десерт своего этого друга, всеми правдами и неправдами приводишь его сюда, а дальше мы тебе поможем.       – Марк не любит сладкое. – Донхёк закатывает глаза, демонстрируя, что он думает на этот счёт. – Вряд ли из этого что-то выйдет.       – Врёт, – авторитетно заявляет Тэн. – Поверь мне, врёт.       В среду Донхёк идёт в школу как на эшафот. Пиджак под курткой ему жмёт, воздуха в лёгких не хватает, пальцы рук не слушаются, что, впрочем, не мешает ему прописать два приветственных щелбана лучшим друзьям – Джисону и Джено. И получить от каждого по уху в качестве пожелания здоровья и благополучия. Это у них что-то вроде утренней традиции, так надо, ничего особенного не происходит.       Джисон дотошно сматывает наушники в аккуратный моток и укладывает так, чтобы не помялись, в нагрудный карман. После этого чуть смещается вправо, толкает бедром Джено, чтобы тот помог организовать ещё одно место на последнем ряду в кабинете химии, и цокает языком:       – Говорят, принцесса искала тебя, спрашивала, где ты. Мол, давно тебя не видела. Как ты мог перестать мозолить ей глаза? Совсем одобрел, что ли? Куда катится мир, ай-яй-яй!       – Во-первых, я по-прежнему считаю, что называть Минхёна принцессой за его спиной – некультурно, так мы ещё быстрее катимся к моральному дну. Во-вторых… - Джено замолкает сразу же, как только Джисон поворачивает в его сторону голову и скептично кривится. – Во-вторых – правда спрашивала, даже у меня.       У Донхёка до сих пор перед глазами пляшут брови Тэна – то, как он ими играл, обещая устроить личную жизнь «бедненьким старшеклассникам», передать словами сложно. Несколько раз Хёк уточнил: ничего личного ему не нужно, просто с Марком безумно интересно находиться рядом, и он не знает, как выпросить себе место в плотно заполненном графике отличника. Тэн, понятное дело, не слышал. Как не слышит сейчас Донхёк общего гомона в классной комнате – видит Марка, садящегося в первом ряду рядом с Ренджуном, и глохнет. И слепнет заодно после того, как Минхён оборачивается, и приветливо машет рукой, улыбаясь; Донхёк судорожно вспоминает, не должен ли он ему денег или, что хуже, – парочку конспектов.       После урока он собирается как-то и куда-то раствориться, потому что следующий – английский, а это значит, что нужно будет час двадцать находиться в непосредственной близости с объектом своих терзаний. От одной только мысли тошнит, если честно, а меняться местами куратор запрещает, чтобы не путать преподавателей. Улизнуть, в общем, не получается, потому что Марк подбегает неожиданно, в тот момент, когда Донхёк судорожно трамбует тетради для практических работ в небольшой рюкзак и тихо матерится.       – Ты нормально себя чувствуешь? Ничего не случилось? Давно тебя не видел.       Донхёк искренне не понимает, почему горит ушами. Джено с Джисоном уже ушли, некому сравнивать его с Марио, который всё никак не доковыляет до Принцессы. Некому пафосно чеканить: «Иногда твой словарный запас заставляет меня сомневаться в существовании морального дна в принципе».       – Я… – лихорадочно соображает, что бы такого выдать, чтобы не разочаровать человека своими прогулами. Дрожащий, осипший от волнения и собственной брехливости голос: – Я совсем плох в геометрии, так что приходилось брать дополнительные уроки. Но стоит это дорого, да и я не поумнел, так что будь что будет. Одна двойка в аттестате – это не так страшно.       – Давай я попробую тебе помочь разобраться ещё раз?       Боженька, мысленно молится светловолосый Донхёк, спасибо, что, пока все младенцы в небесной очереди стояли за мозгами, меня черти учили врать. Большое спасибо.       Английский прогуливают оба.       Оскал Тэна, как и танго его бровей, неописуем.       Пока Марк раскладывает вещи на небольшом столике у доски для отзывов, Донхёк лихорадочно пытается сочинить на ходу заказ. В кондитерской пахнет молочным шоколадом, вишней и хорошим кофе, тихие гитарные переборы расслабляют, и голова не работает совершенно. Марк сладкое всё так же не любит, и вот что теперь делать?       – Да у тебя лицо как у Лукаса, когда его очкарик приходит за ореховым латте, боже мой. Ах, молодёжь, всему вас учить надо. – Протягивает две порции лимонного суфле на аккуратной белой тарелке, крестит слева направо и шепчет: – Помни, что сегодня ты тупой, абсолютно. Не будешь знать, как это, – смотри в нашу сторону. А теперь иди, чай я вам сам принесу.       Самое забавное – Марк таки заинтересованно принюхивается к десерту. Небольшой бисквитный цилиндр накрыт круглым ломтиком лимона, судя по всему, залитым ещё и едва заметным слоем желе, и выглядит довольно необычно. Парень поддевает пластиковой вилкой цитрус и отправляет в рот, жуёт и даже не кривится. Он уже в процессе напоминания основных аксиом, так что Донхёку приходится сосредоточиться. Окей, выглядеть питекантропом несложно. Наверное. Намного важнее вовремя прикусывать язык и не придираться к словам и активным канадским жестам руками, обрисовывающими то сферу, то пирамиду у Хёка перед носом. И практически по носу.       – Итак, у нас есть две плоскости.       Вообще-то, в условии три.       – Начнём с точек А и С.       Лучше брать В и Е.       Пока Марк увлечённо водит карандашом по бумаге, Донхёк приподнимает голову, просит умоляющим взглядом помощь зала, и «зал» реагирует моментально.       Тэн втягивает подбородок так, что вместо одного прорисовываются все желейные четыре. Глазами он косит в правый верхний угол, а затем ещё и приоткрывает рот. Лукас хмурится, отчего на лбу собираются волнообразные складки и странно ведёт губами, будто вот-вот выплюнет: «Бред, бред, да и только, ничего не понимаю!», а потом зарэпует по-пацански о тенденциях на фондовых биржах. Такие лица брендом делать, да и только. Хёк пытается скопировать одновременно двоих, чтобы и лоб, и глаза, и…       – Что ты делаешь? – ошарашенно спрашивает Марк.       Донхёк замирает с губами, вытянутыми трубочкой, и опускает глаза на сидящего у него под боком. Он так увлёкся, что даже не заметил, как прекратился бубнёж о теории трёх точек.       – Запускаю мыслительные процессы. – Лицо не расслабляет.       – О… – пытается изобразить такую же уточку Марк. – И сколько так надо сидеть, чтобы помогло?       – Долго.       – Ясно.       Сидят.       И резко срываются на гогот, одновременно.

***

      Когда «бисквитные детишечки» уходят, пообещав чаще приходить за лимонным суфле, Тэн манерно вытирает уголки блестящих глаз салфеточкой. Осталось только Лукаса, который Юкхей по паспорту и Вон по призванию, куда-то определить, чтобы окончательно слиться с образом счастливого папочки. Кажется, у него уже даже идея подходящая есть.       – Мне не нравится выражение твоего лица…       – Я не десерт, чтобы всем нравиться, сладкий.