Троян в системе

Юра, блять, на это не подписывался. Ну, то есть, он это принял, но не подписывался. Да и принимать не особо хотелось. Рука на спине кажется чем-то неподъёмным. Хочется её скинуть, оттолкнуть обладателя, наорать и расплакаться. «И — истерика» — думает Юра, машинально заводя волосы за ухо. Постричься бы. Юра сильно-сильно зажмуривается, сжимает зубы до скрипа. — Нахуя ты припёрся? — И оборачивается. Стоит, взъерошенный, как цыплёнок, волосы начинают виться от влажности. Юра встряхивает головой, снова убирает лезущие в глаза волосы. В носу неприятно жжёт. — Нельзя? — Спокойно спрашивают напротив. — Прости. Отабек смотрит прямо в душу, своими чёрными глубокими глазами. Слегка щурится, поджимает губы: — Извини маму, она не знала. Юра, серь- Юра взмахивает рукой, шумно вдыхает через нос, толкает Отабека плечом и вываливается с балкона. В комнату. Стукается мизинцем об тумбочку, шипит, почти что бего́м добирается до своей спальни и с хлопком закрывает за собой дверь. Не на щеколду. Потому что тут стоит Отабекова раскладушка, на которой он типа будет спать, пока не приедет его ёбанная кровать. — А-а, ну нахуй так жить! Он распинывает картонки, которые тут остались от раскладушки, потом думает, собирает волосы в пучок, завязывает резинкой, которая откуда-то взялась на его руке: «Откуда ты тут, окаянная?», собирает раскиданные обрезки, поднимает коробки, аккуратно ставит в угол комнаты — под раскладушку. Раскладушка такая икеевская. Из серии — попробуй, блять, собери эту херню. Они её полтора часа и три минуты собирали. Юра засекал. Юра перебегает в другой угол, к своему комоду. Лихорадочно выдвигает ящики, по-очереди. Сначала первый — шарит в нём рукой, отпихивает скиданную в кучу одежду (Юра, на самом деле, любит, когда всё аккуратненько и по полочкам, но грех не...), затем закрывает, рывком открывает второй ящик, откидывает ком носков-подштанников, джинсы и брюки в сторону, рычит сквозь сжатые зубы. С треском задвигает его и почти вырывает третий ящик из комода. Одеяла лежат плотным, аккуратным слоем. Юра чихает от поднявшейся пылищи, мотает башкой из стороны в сторону, поднимается с колен, сгребает со стола свой любимый ноутбук, мышку, наушники. Наушники у него “JBL”, лучшей, по его мнению, фирмы, не то что эти ваши “Beats” сраные, он их как купил в прошлом году, так и не расстаётся. Капельки у него тоже “JBL”, су-у-уперские. Юра подхватывает всё добро под мышку и несёт к себе, на свою территорию. Складывает под ворох одеял, в выдвинутый ящик, заваливает сверху какими-то тряпками. Вот так. Ну нахуй это монголо-татарское иго! Дана, может, ещё и классная, но Отабек — хуй с горы. Поэтому так. Лучше перестраховаться сейчас, чем потом рыдать от того, что не сделал этой херни. Бережёного Бог бережёт. И похую, что Бога нет. Юра аккуратно заталкивает ящик в комод, помогая себе ногой. Потом плюхается на кровать. Чертыхается. Выходит из комнаты, набравшись уверенности, залетает на кухню, смотрит на притихшую троицу — деду, Дану и Отабека — и с порога заявляет: — Деда, я погулять, через пятнадцать минут буду. Не волнуйся. Ладно? Юра не слышит, что отвечает деда, ведь уже спешит в прихожую, чуть не поскользнувшись на ботах Отабека, чёрт бы их побрал, накидывает джинсовку, прыгает в кеды. Мажет руками по шнуркам — похуй, пусть развязываются, он их как-нибудь потом завяжет, не суть — и выскакивает из квартиры, хлопнув дверью. Дышит шумно, загнанно. Нажимает на кнопку лифта, ждёт пару десятков секунд, потом забирается в кабинку и тыкает пальцем на цифру «1» в самом низу блока с кнопками. Вот сейчас будет угарно, если эта хуета застрянет. На улицу он выбирается через пять минут. Лифт, как назло, реально застревает, ещё и между этажами — третьим и вторым, но Юра ебашит по блоку, и лифт вновь едет: чудо техники. И Юра просто счастлив, что сейчас вдыхает свежий морозный воздух, а не чудесный аромат обосанной кабинки лифта. Он поднимает взгляд на дом, прищуривается, ищет взглядом своё окно. Замутнённое стекло светится тусклым жёлтым светом. Интересный факт: в Питере не моют окна. Почему? Он не задавал себе этот вопрос. Просто не моют и всё. Он как-то читал одну интересную книжку, так, схватил в книжном, чтобы почитать на досуге. Она называлась «В Питере жить: от Дворцовой до Садовой, от Гангутской до Шпалерной». И только после прочтения абзаца, звучавшего конкретно так: «Окон в Питере никогда никто не моет. Почему – непонятно. Впервые я обратила на это внимание в конце восьмидесятых годов, когда началась перестройка. Ясно, что тогда телевизор было смотреть интереснее, чем выглядывать в окно: кого ещё сняли?… что ещё разрешили?… Потом интерес к политике угас, все сели, как заворожённые, смотреть мыльные оперы, так что тут тоже стало не до вёдер с мыльной водой. Потом жизнь поехала в сторону полного разорения, денег не стало, потолки осыпались на скатерти, а обои свернулись в ленты, и мыть окна стало как-то совсем неуместно. Кроме того, Питеру всегда была свойственна некоторая надменность, горькое презрение к властям всех уровней, от ЖЭКа до государя императора: если «они» полагают, что со мной можно так обращаться, то вот вам, милостивый государь, моё немытое окно, получите-с. Но возможны и другие объяснения: нежелание смотреть чужие сны, смутный протест против того, что куда ни повернись – всюду натыкаешься глазом на чужое, на неродное, на построенное не для нас. Или, потеряв статус столицы, Питер опустился, как дряхлеющая красавица? Или в ожидании белых, томительных ночей, выпивающих душу, жители копят пыль на стеклах, чтобы темней было спать? Или же это особое питерское безумие, легкое, нестрашное, но упорное, как бормотание во сне? Когда я осторожно спросила свою питерскую подругу, почему она не моет окон, она помолчала, посмотрела на меня странным взглядом и туманно ответила: «Да у меня вообще ванна в кухне…» Эта была правда, ванна стояла посреди огромной холодной кухни, ничем не занавешенная, но в рабочем состоянии, при этом в квартире — естественно, коммунальной — жили двенадцать человек и, по слухам, мылись в этой ванне, не знаю уж как. И, наверно, это было, как во сне, когда вдруг обнаруживаешь, что ты голый посреди толпы, и этого никак не поправить по каким-то сложным, запутанным причинам» [1], Юра это осознал. А ведь реально: почему? В той же Москве все окна сияют чистотой, отблескивает на солнце. А у нас чо? А у нас ничо. Зато мы культурные, ёпта. В отличие от этой кошмарной, грязной, неотёсанной Москвы! Юра ухмыляется. Вообще, наверное, это всё-таки стереотип: кто-нибудь да точно моет. Просто Юра — нет, потому что им с дедушкой тупо лень. Да и мешают они что ль, окна эти? Кому до них дело. У Юры вот, например, и поважнее проблемы есть. Часть из них сейчас сидит в его квартире, за его столом, пьёт его чай и гладит любовь всей его жизни, а та трётся, по-любому, и ласково урчит в ответ. Предательница. А часть — у Юры в голове. Или нет? Юра видит знакомый силуэт вдалеке. Сначала думает, что показалось, весь напрягается и натягивает капюшон олимпийки, торчащий из-под джинсовки, чуть ли ни на глаза. Этого ещё не хватало. Димон с какими-то девчонками отирается возле соседнего дома, за углом. «Чо вы там забыли, мразоблядины?» — думает Юра, а потом вглядывается: как пить дать — бухают и курят чего. Алкаши. Наркоманы. «Алкашки-наркоманки и еблозавр центральный» — поправляет сам себя Юра. Выходя на улицу, он ожидал, что немного остынет, но всё становится куда хуже. Юра думает, что подозрительно долго они его не пиздили. И не то, чтобы он уже прям удовольствие от этого испытывает, но ведь реально не к добру это. Лучше, когда просто хуёво, а не когда сначала хорошо, а потом хуёвее вдвойне. Это пугает. И Отабек — тоже. Юра до последнего не хочет в этом признаваться и, кажется, почти не признаётся. Пытается убедить себя в том, что всё равно он тут на полных правах. И так-то можно, если чо, и деде пожаловаться. Но Юра не такой, да и не произошло ещё ничего, чтобы жаловаться. Хотя очень хочется уже как-то напакостить, чтобы этот Дуробек осознавал, в каком он положении и кто тут вообще всё будет решать. «А может он как лучше хотел?» — думает Юра, — «А я вот так». Да не. Хер знает, что у этого лесогорного зверя в голове. Ха, а это идея, думает Юра. Понятно, что у человека в голове, когда он подписан только на 4ch, MDK и прочую херь: нихуя полезного. Так интересно, какие же подписки у казаха. Юра, одержимый собственной идей, незамедлительно возвращается в подъезд, обратно. Стрёмно это, наверное, весь день туда-сюда бегать. Но Юре похую, чо там эти трое подумают. У Юры теперь есть ахуенный план. Темнота постепенно окрашивает улицы дворов за грязными окнами и Юре кажется, что время тянется неимоверно медленно. Осталось только проследить момент, когда Отабек оставит телефон, и стащить его как можно незаметнее. И хотя у самого Юры тот ещё кирпич, в нормальных телефонах он разбирается. Как-то летом ещё шерстил интернет в поисках статей, форумов и видео-лекций на тему устройства и работы смартфонов. Даже хотел было плату на алике заказать, собрать себе собственный агрегат, да только карточки у него нет, а без неё хер расплатишься. И киви-кошелёк или чо там ещё вечно комиссию берёт. Да и чтобы карточку иметь, её содержать надо, а Юре — нечем. Впроголодь они, конечно, с дедой никогда не жили, но на такие вещи, как ноутбук или зимняя куртка, всегда приходилось месяцами копить. Юра даже подрабатывал летом: официантом, промоутером, даже гидом немножко в соседней гостинице. Разъяснял иностранным гостям на английском, куда стоит ходить, а куда лучше не соваться, то есть — культурно советовал подходящий маршрут, везде сопровождал. Это, конечно, прикольно всё и, в какой-то степени, даже интересно, но Юре такое не нравится. Работа с людьми — фе. Другое дело — компьютер, умная машина, искусственный интеллект — Юрина мечта. Да и в сфере обслуживания всегда жесть. Не то сделаешь, скажешь, подумаешь — не понравишься клиенту, выпрут сразу, а иногда даже без выплат. У Юры такое было. Он как-то работал в ресторане две недели. Нормально так работал, старался даже: улыбался гостям заведения, вежливо представлялся, советовал блюда — по большей части салаты и напитки, пытался быть вежливым. Но один раз, как сказал его начальник, «переусердствовал». А дело было в одном мерзком иностранном мужике, жопотрахе — как прозвал его Юра после. То ли француз, то ли канадец, Юре было всё равно, но когда чужая рука не двусмысленно легла ему на бедро и, оставив в кармане чёрных классических брюк двухсотдолларовую купюру, сжала его задницу, а потом ещё и резко шлёпнула, Юра это без внимания оставить никак не мог: заехал кроссовком тому ёбабляду прямо по яйцам, да ещё и сверху придавил. Так ему и надо было, местом ошибся, мразот. Скандал, конечно, был серьёзный. Отчитывали так, словно за все проступки пятнадцати лет ругали. Но ментов так никто и не вызвал, а во избежание проблем Юру просто уволили. И деньги ему за проработанные недели, естественно, никто не выплатил. Зато те двести долларов так и остались в кармане неприятным напоминанием. И оставлять их было мерзко, но Юра не из тех, кто разбрасывается деньгами. К тому же, в них было больше, чем ему полагалось за эти две недели в дурацком ресторане. Вот он и отложил. На ноут. Ноут нужнее, чем телефон. Звонить и по кирпичу можно, а вот код на нём не напишешь, так что выбор тут очевиден. Юра резко поднимается с кровати, зевает, трясет головой. Оглядывается. Блять. — Блять. Вот же блять! Когда Юра возвращается домой, он, не заходя на кухню, сразу уходит спать. Голова тяжёлая, и стоит только коснуться подушки лохмами — тут же вырубает. Хотя раньше он всегда мог спокойно досидеть даже до трёх часов, и глазом не моргнув. Решает: слишком много всего произошло. Организм вымотался. Нахуй организм! В углу спит Отабек. Он возвышается небольшой фигуркой под тёмным одеялом. Раскладушка не скрипит, Отабек не храпит. И слава Богу. Бога нет, поправляет себя Юра. Моргает одним глазом, как кошка жмурится, нижним веком к верхнему. Касается руками плечей, покачивается. Сползает с кровати и плетётся в ванную. Под глазами, как обычно, синяки, в которых можно мариновать огурчики. — Раз-два-три-четыре-пять, с детства с рифмой я дружу [2], — фыркает Юра. — И со сравнениями тоже. Пиздец, да? Он говорит шёпотом, чтобы деда не услышал. А то задничку надерут. Ремнём. У деды есть, он видел. И чувствовал в глубоком детстве. Старый армейским ремень с широкой серебряной бляхой, которым можно убить. Реально. Юра, конечно, не проверял. Но это видно. Юра вновь оглядывается, когда возвращается в комнату за тёплыми носками. Лампа… выключена? Он же её включил перед тем, как лечь. Значит, Отабек. Вот же срань господня. Господа нет! Юра хмыкает. Потом перестает улыбаться. Смотрит в сторону Отабека. Тот мерно дышит, одеяло ходит ходуном. Блядская степь. Степной конь, ёпта. Надо бы повторить курс за шестой класс и почитать про иго. А то всё, что он помнит, — езда на лошадях, раскосые глаза и дохрена понтов. Понты же росли в геометрической прогрессии с каждым набегом на славян. И вот опять, блять. Набежало. Иго. Монголо-татарское. Золотая, блядь, Орда. Юра подхватывает телефон, заходит в «Оперу» — единственно возможный браузер на данном средстве связи, и ищет текст гимна Казахстана. Топовый гимн. Что не так с Россией-то. Вон, как классно: «Я песня, звенящая над тобой» [3]. А у Рашки чо? «Предками данная мудрость народная». Ну и чо эт. Тут у нас понтов больше, думает Юра, потирая затылок. Ай, блядство. Набежало иго и выключило лампу. Пусть иго так и будет в священном неведении об истинном предназначении этой лампы. Юра отмечает цифры на будильнике. 3:38. Нихера. Ла-а-адно. Он падает на кровать, укутываясь в одеяло с головой. Соверешенно забывая про повод, который заставил его сорваться домой с улицы несколько часов назад. Утром за столом сидят все, кроме Юры. Отабек, Дана и Николай. Николай помешивает чай ложкой, медленно, скорее на автомате, чем осознанно. Отстранённо. — Отабек? Отабек отрывается от мобильника, сначала смотрит мгновение на Николая Ивановича, снова на мобильник. — Да? — Тебе нормально со светом спать? «Со светом?» — не сразу понимает Отабек и делает сложное лицо. — Вы про лампу? Я её выключил, как с работой разобрался. Надо оставить? — А, понятно. Юрка просто без неё заснуть не может, темноты боится. Думал, с возрастом пройдёт, ан-нет. Вот и спит с ночником, — Николай трогает руку Даны, улыбается Отабеку и поднимается из-за стола, сгребая кружки. Поворачивается к раковине, выкручивает кран налево. Отабек делает себе мысленную пометку. Кивает в пустоту. — Бек, дорогой, сходи за Юрой. А то всё проспит. Блинчики горячие ещё. Отабек непередаваемым взглядом смотрит на мать. Мол, женщина, вы меня на смерть отправляете? Но поднимается, оставляя недопитый кофе на столе, и идёт за Юрой. Мама, наверное, думает, что им это так поможет сблизиться. Но Отабек, почему-то, думает, а точнее, даже уверен, что нифига. Тут ничего не поможет. Он заходит в спальню и застывает на пороге. Юра кажется каким-то эфемерным существом, прозрачным. Кажется, что сейчас до него дотронься — рассыпется или растает. Отабек запоминает расслабленное выражение лица, расхристанные по подушке светлые волосы. Юра вдруг хмурится во сне и переворачивается на другой бок, обнимая себя руками. Отабек замирает, боясь спугнуть. Осторожно подходит: — Юр. — Кладёт свою тёплую широкую ладонь на белое плечо, несильно сжимает. — Юра? Юра тут же сверкает зелёными глазищами с диким желанием придушить посмевшего нарушить его дивный покой. Вот же говнюк, думает Юра, когда видит ровное, спокойное лицо Отабека, нависшее над ним. Он медленно теряет крохи самообладания. — Мама блины пожарила. Без всего. Ты идёшь? Юра искренне хочет врезать Отабеку с ноги, потому что, ну, блять, мужик, ты чо. Ты, блять, с таким же еблом скажи менту, что нет, это не ты убил старушку, божий одуванчик. Нет, у тебя в руках нет ножа, у вас глюки, товарищ милиционер или полицейский, как его там. Самое, блять, невинное ебальце. Просто забляденье. Неужели вообще можно сделать такое лицо неосознанно? По-любому, притворяется, думает Юра и встаёт с постели, потирая глаза. На кухне, что весьма удивительно, никого нет. А Юра думал, что ему придётся теперь всегда лицезреть одну и ту же картину, как деда, старый развратник — в шутку про себя подмечает Юра, гладит Дану и кормит конфетами. Но на кухне никого. Только Мэд довольно развалилась там, где стало лень идти, и устало щурит глаза: перетрудилась, видимо, когда до миски шла. Юра садится за стол, со сна ещё ничего не соображая, трёт глаза, подбирает подбородок рукой, спит ещё пару секунд, просыпается, понимая, что чай ему никто не сделает: всё, теперь деда чай будет только Дане наливать, а тебе, Юрочка, хер с маслом. Ну или вот, татарское иго на минималках напротив. Отабек. На столе стоит его вчерашняя стрёмная кружка. Извращенец, думает Юра, ладно, когда цветами посуду украшают, но животными — чо??? — Извращенец, — говорит Юра, когда Отабек наливает сгущёнку на блин, откусывает и она капает на пальцы, а он их облизывает. — Просто испачкался, — Отабек думает, что Юра говорит про то, как он пальцы облизывает, не понимает. — Ещё и тупой, — Юра делает глубокий вдох, не желая на это смотреть, встаёт из-за стола, ставит чайник. — Я тебе ничего не сделал, — спокойно говорит Отабек. Видимо, его это всё достало. — Мне – нет, им – да, — имея ввиду животных, Юра ёжится, подходит к столу, берёт Отабекову тарелку со сгущёнкой и блинами, выбрасывает в мусорку. Отабек, мягко говоря, охуевает, хмурится и серьёзно смотрит. Сча врежет и всё — пиздец, опасается Юра, быстро открывает холодильник, достаёт нормальную сгущёнку, из сои. — Вот, — берёт новую тарелку, кладёт на неё три блина, как было на предыдущей (внимательный, посчитал) и поливает веганской сгущёнкой сверху, — По вкусу не отличить. Зато без насилия. И, не поверишь, ты от этого не умрёшь. Чайник пищит, извещая о том, что вода вскипела. Юра отворачивается от стола и делает себе чай, садится на место и лениво зевает, не прикрываясь. А чо стесняться. Если сводный брат, то теперь что ли ни зевнуть, ни пёрнуть? А ещё ни подрочить, ни поплакать, добавляет про себя Юра и вспоминает про утренний стояк. Кладёт руку, типа проверяя, всё ли на месте. «А куда ему деться то? Ха. Ну ахуеть, началась весёлая жизнь. Ни утром, ни ночью одному не побыть теперь» — Юра фыркает и пьёт, пытаясь заглушить боль в желудке. От всей этой нервотрёпки ему уже второй день кусок в горло не лезет, но животу проблемы мозга не понятны и не интересны, он хочет жрать, а Юра не хочет, ему вообще это всё не в кайф. Одни нервы. Теперь, наверное, и член стоять будет только, что по утрам. Потому что расслабиться тут невозможно. Если так будет продолжаться, можно уже сразу с балкона выходить. Отабек продолжает завтракать, а Юра решает, что сладкого он не хочет. Да и вообще, надо бы нормально поесть. В холодильнике находится паштет с луком и паприкой. Вкуснота. Юра намазывает прямо на блин, сворачивает его в трубочку, и кусает. Вот она — божественная еда. Хотя ладно, это перебор. Все знают, что божественная еда — это пицца. Этичная пицца самый топ. Юра мечтательно закрывает глаза, представляя, что это не блин, у него во рту, а кусочек хрустящей корочки, намазанный томатной пастой, с овощами, растительной колбасой и сыром. Отабек странно на него косится, а Юра подглядывает одним глазам и думает, — точно извращенец. — Ты пиццу ешь? — Спрашивает неожиданно для самого себя. Отабек одобрительно мычит. «Ну и нахрена я спросил, спрашивается? Чо мне это даёт?» — Ты пиццу хочешь? — Отабек, кажется, даже проявляет интерес, — а такая разве бывает, ну… — Ну ты и долбаёб, — Юра решает, что одного блина его желудку достаточно, допивает чай, убирает паштет в холодильник, моет кружку и руки, сваливает. А Отабек смотрит на его пустое место и думает, что же такое случилось с этим парнем, что он вот так. Нет, конечно, Отабек уже встречал вегетерианцев, в универе, но это вегетерианцы — не веганы. Да и такое с ним в первый раз. Обычно люди всегда идут на контакт. Чаще даже сами, иногда бывает, что и надоедают своим настойчивым желанием пообщаться поближе, штурмуют соц.сети, активно дарят подарки с поводом и без, но чтобы вот так — никогда не было. У Отабека ещё с первого курса появилось дохрена знакомых, среди которых большая часть — те, с кем он на самом деле вовсе не знаком. А всё из-за подработки. В клубе. Отабек любит технику и отлично с ней ладит. Музыкой начал увлекаться ещё в школе. Ощутив финансовый дефицит, — зависеть от матери никак не хотелось и уже тем более брать у неё деньги на личные нужды, — Отабек по поводу работы долго не думал, пошёл сразу же. Ну, конечно, не так — с порога, а через новых друзей в институте, хорошие попались ребята в группе: все на позитиве, заёбанные учёбой и подготовкой к непрекращающимся экзаменам настолько, что аж от этого всего, кажется, навсегда погрузились в состояние полного похуизма к трудностям, сильные. Отабека приняли за раз, и никаких там «чурка», «монобровь» или ещё чего. Сами все из разных городов, непохожие друг на друга, интересные. Отабеку всё тут нравится, в Питере: и здания, и люди, и сама атмосфера. Да и сам он всегда всем нравился. Это, как из мема про «ты» и «сын маминой подруги», только вот Отабек всегда и есть тот самый «сын маминой подруги». Всегда было так. Но сейчас что-то стремительно меняется. И не то, чтобы Отабек нарцисс, нет, просто ему действительно никогда не было трудно с людьми и всегда удавалось найти подход. А теперь вот. Юра. Напряжение между ними то уменьшается, то увеличивается, оба уже не понимают, когда и как. Но зато деда, кажется, всё ясно видит и знает: вечером он предлагает им выйти погулять, выходные же, — в очередной раз пытается заставить поладить Юру с врагом. Беспощадный, жестокий, бесчувственный дед. Вот, что любовь с людьми делает, в кого превращает. Юра теперь не сомневается, что всё дело именно в этом. Походу, деда его разлюбил. Других вариантов не находится. Юра решает: «любовь — зло». И говорит, что гулять ему сейчас не время, домашки много, и так пропустил. Идёт в комнату и, замуровавшись в кокон из одеял, садится кодить. Отабек временит и приходит не скоро, видимо, думает, что Юре надо время остыть. А Юра думает, что он сам будет решать, остыть ему или не остыть. И вообще, холодно тут. — Эта у тебя домашка такая? — Беззлобно подмечает Отабек, присаживаясь на раскладушку, заправленную аккуратно сверху оранжевым пледом. Ишь какой порядочный, едко думает Юра. Разве извращенцы такими бывают? — Это для школьной столовки прога. Отвались, — Юра щурится, выискивая нужную вкладку из тысячи в браузере на тему веб-разработки. Без подсказок он пока, к сожалению, никак. — А в чём идея программы? Что-то связанное с вега́нством? — Отабек заинтересованно наклоняется в сторону Юры, оперевшись на рукой на одно колено. Юра заливисто и нервно смеётся, угарает, точнее. Смотрит на Отабека, а потом серьёзнеет: — Если бы, — устало вздыхает и незаметно для себя расслабляется, — и не вега́нство, а ве́ганство. А это для того, чтобы дежурить было быстрее. Ну знаешь, когда ходишь утром по классам и спрашиваешь, кто есть, кого нет. Это для отслеживания статистики ОРВИ-заболеваний частично, а частично — чтобы поварихи знали, насколько человек накрывать. Мы от руки пишем. А это пиздец полный, не так имя услышишь или цифру, уже всё неправильно, а времени нет. — Юра немного заводится, увлекаясь собственным рассказом. — Три этажа надо обойти и ещё до звонка списки сдать. Один — в столовку, другой — в учительскую. Поэтому вдвоём на дежурство ставят. Но только это не помогает нихрена. Вот я и решил — приложение, где уже будет заранее внесено количество учащихся и все — поимённо, и можно просто выбирать из списка, нажимать на кнопочку и ставить: ОРВИ, по приказу или просто уважительная причина. А в столовке по ходу будут обновлять его с своего устройства, пока дежурные ходят, и уже накрывать на столы. — Интересно. Помочь? — Спрашивает Отабек. У Юры в глазах разгорается пламя. Он едва заметно сжимает кулаки, но сильно: останутся следы от ногтей. — Ты охуел, да? — Шипит Юра. Тигр. — Заеби ебло и займись своими делами. Отабек открывает рот. Закрывает. Поднимает указательный палец, опускает. Суть уловил. Отворачивается, медленно, достает свой ноутбук и осторожно ставит на раскладушку, подложив книгу. Юра щурится. Каренина? Ты, блять, братишка, долбаёб? Земля тебе пухом. Кто Каренину-то в своём уме читать будет, думает Юра, возвращаясь к своей программе. Он забывает об этом через несколько минут, полностью погружаясь в свой мирок. Ну, всё. Осталось ещё немного, бубнит он и решает: графический интерфейс доделает ночью. Тащит к себе тёмный рюкзак, стреляет в сторону Отабека глазами, проверяет, что он делает: сгорбатился, носом к экрану, стучит пальцами по клавишам. Юра фыркает и вытаскивает алгебру. Ага, привет, мои любимые синусы-коси́нусы. Как я вас, дорогие, ждал. Юрка морщится, открывает тетрадь и учебник. Глядит на помеченные синими галками заданные номера и берёт ручку в ладонь. Долго смотрит на учебник, переводит взгляд на Отабека. Тот уже отстранился от ноута, вытащил на свет записную книжку и что-то с силой черкает там, посматривая на бегущие строки. Юра смотрит, вглядывается, но ничего не разбирает, потому, наконец, и выводит дату на белой в синюю клетку странице. Юра любит клетки. Их можно заштриховывать, релаксируя, можно их обводить и создавать отдалённо похожие на что-то силуэты. А ещё можно ставить в них точки в определённой последовательности с любой заданной частотой. Это расслабляет, гипнотизирует. Юра даже как-то раз написал себе програмку, которая проставляла ему точки одна за другой так, как он хотел. Юре, кстати, больше всего нравится в программировании именно то, что ты буквально повелеваешь компьютером, заставляешь его делать то, что тебе нужно, а он безоговорочно выполняет любой приказ. Да. Вот они, наклонности юного деспота. Хотя на самом деле — нет. Просто это хорошая возможность для реализации проектов на основе собственных сил и потенциала, возможность делать что-то самому, индивидуально и неориданрно. Для Юры это самое то: хоть где-то он может чувствовать себя на своём месте, а когда ты в собственном мире, иначе быть не может. — Юра, Отабек! Ужин готов! — Через пару часов из-за двери слышится негромкий голос деда, и Юра тут же подымается с кровати, путается в ногах и чуть не падает, размахивает руками в воздухе, пытаясь удержать равновесие, матерится под нос и выскакивает за дверь. Отабек сначала смотрит на исчезающие за дверью розовые Юрины пятки, потом на монитор, захлопывает крышку ноутбука и медленным шагом ползёт в гостиную. — Ну, что, Юр, ты куда хочешь поступать-то? — спрашивает Дана, подкладывая в тарелку жареную картошку в специях и паштет, который Юра открыл ещё утром. Он наблюдает за тем, как ловкие женские руки орудуют лопаткой для жарки, немного залипает, смотрит на деда и понимает, что тот тоже залип. Юра хмыкает. — Отабек поступил вот, может, рассказывал, но всё равно целыми сутками за своим компьютером. — Да, Юрка тоже со своим ноутбуком помешался, носится с ним, как я в свои годы с машиной, — добродушно усмехается деда, проводя ладонью по Юриной голове. — Хотя вон, молодец какой, всё лето подрабатывал, когда одноклассники все по клубам да по дискотекам, сам заработал на него. Ни на шаг не отходит. — Да ты же мне добавил, ну. И всё я отхожу, вон, подтянул оценки даже! — Я столько не зарабатываю, Юрочка. Дана прикладывает ладони к щекам и улыбается. — Я на программиста учусь, — отвечает Юра, откусывая от картошки. М-м. — Божественно. Компьютеры. За ними будущее. — Тогда вы с медвежон… — Она обрывается на полуслове, хлопает глазами в сторону Отабека и снова на Юру, но тут же исправляется. — Тогда вы с Отабеком поладите, думаю. Такое быстро случается, когда интересы сходятся. Юра искренне выпадает в астрал на долю секунды. На сигу, даже так. Сига [4]. Юра задумывается. Где-то он об этом слышал. Потом возвращается в мир, оглядывается на Отабека и внешне изо всех сил пытается не смеяться. Бля-я-ять, это фиаско, мужик. У него на лице ходят желваки, а кадык слегка дёргается. Он весь становится какой-то бледный. — Мам, — глухо говорит Отабек. — Ась? Да чего ты, все свои тут, — сама себя оправдывает Дана. Николай Иванович гладит её по руке, говорит: — И то верно. Юра вздыхает и складывает голову на руки, крутится на стуле. А потом Дана начинает чего-то рассказывать об их жизни до Питера и вообще. Юра сам не замечает, как начинает заинтересовано слушать всё, о чём она говорит. Но во время рассказа она называет Отабека медвежонком раз двадцать. И Юру настолько распирает от смеха, что глаза чуть не закатываются. Бедный Отабек, сейчас Юре его реально жалко. Такое фиаско, ёмаё. А Юра не прогадал, когда его с медведем сравнивал. Оказывается, они переехали из Казахстана, только потому что Отабек очень хотел учиться здесь и впоследствии поступил в университет. А Дана сильно боялась отпускать его одного. Да, собственно, и терять ей было нечего, ведь муж умер уже лет десять назад. Юра подсчитал: ему было пять тогда. А Отабек — её единственный и горячо любимый медвежонок сын, который-то с первого раза никак не получался: только к тридцати годам, вот. Поэтому она решила, что переедет с ним. Всё-таки для поварихи работа найдётся всегда и везде. Да и если бы это было не так, важнее то, что Отабек для неё почти весь смысл жизни и так сильно, как она любит сына, наверное, не любит никто. Юре даже на мгновение становится завидно и тоскливо, что у него такого никогда не было. Деда, конечно, его всегда любил, но это не то. Да и сейчас любит. Наверное. Юра переводит взгляд на то, как дедушка разворачивает конфету и кладёт Дане на блюдце под чашкой с чаем. Мда. Они ещё немного разговаривают и Николай Иванович рассказывает о том, как они с Даной познакомились в школе, там, где вместе работают. Он помог ей на кухне починить краны и перетащить большие коробки, которые грузчики в тот раз почему-то внутрь не занесли, а она после этого специально испекла для него пирог в знак благодарности. Так и начали. Общаться. Николай Иванович с улыбкой вспоминает тот день и день, когда они решили, что всё-таки пора съезжаться, а потом берёт тарелки, идёт к раковине и говорит: — К слову, Юра, дай на время Отабеку свои ключи. У мастера какие-то проблемы, он не успевает до завтра сделать новый экземпляр, — Юра тут же подрывается и помогает деду собирать посуду со стола, и чуть не роняет глубокую тарелку из-под картошки. Бля. Класс. — Я схожу заберу потом новые и верну твои. А завтра Отабек раньше тебя вернётся, так что сходи. Давай-давай, — деда забирает у него тарелку и шуточным пинком выгоняет из кухни. Юра стоит в коридоре, как хуй на именинах, и пытается осознать. Эти ужинные разговоры до добра не доведут. Он роется в кармане джинсовки, нащупывает металлическую связку и кидает её назад. Отабек ловит её за ключ, смотрит, как на Чужого, и уходит в комнату. Юра плетётся следом. — Только попробуй опоздать завтра. Я не хочу прозябать у двери в ожидании второго пришествия. — Юра вдруг вспоминает, что за ним завтра стопроцентно будут гнаться, и ему не хочется попасться на глаза Отабеку во время вынужденной пробежки. Поэтому Юра будет требовать строго. И пусть монголо-татарское иго само подстраивается под его расписание. — Понял? Отабек странно на него смотрит, косится, а затем коротко кивает. Идёт обратно на кухню. Юра следом. Там раздаётся бубнёж Даны и деды, методичное позвякиванье ложек о стенки кружек с чаем, и под него Юре очень хочется спать. — Отабек, ты уже сегодня уходишь? — Вдруг спрашивает Дана. Куда? Юра вскидывается и напряжённо пялится на Отабека. — Да. Вернусь к ночи, вы не ждите, хорошо? Юр, я не буду сильно дверью хлопать. Не разбужу? — Чего? — Юре хочется побиться лбом об стол. Отлично. Теперь Отабек ещё и куда-то сваливает. Хотя да, это отлично. — А, да, конечно. — Тогда я пойду. Хорошо? — Отабек встаёт из-за стола, ставит чашку в мойку и исчезает из кухни. — Спокойной ночи. Входная дверь хлопает. — А куда он? — Хором спрашивают Юра с дедой. — Работа у него там какая-то, он уже давно ходит, я-то привыкла. Пропадает полночи, приходит обычно к двум-трём. Пусть работает, если ему нравится. Я ж ему не скажу, что он себя так загубит, загоняет. Мальчик мой… Деда кладёт ей руку на плечо. Юре бы скривиться, мол, ну, и что? Зачем эти нежности? Но он при них не может. Любовь к деде не позволяет. Он ради него и на край света, и за край. Поэтому Юра лишь смотрит на то, как отсвечивает в чае тусклая лампа на потолке и думает, как классно было бы подзаработать на то, чтобы устроить дедушке тут хорошую электрику и телевизор ему нормальный поставить, чтобы было чему для фона тарахтеть, когда он готовит что-нибудь. И вообще, надо бы генералку провести. Юра помешивает чай, поглядывает в окно. Молчит. Потом кряхтит, вываливается из-за стола, обмывает чашку и пулей выметается в свою комнату. Хорошо. У Отабека его ключи. Плохо. Он будет сваливать по ночам. Хорошо. Дана вкусно готовит и приняла Юру. Хорошо. Денег нет. Плохо. Плюсов больше, чем минусов, значит, проверку заведение прошло [5], хмыкает он. Юра оглядывается, потом подходит к двери, запирает на щеколду. Ну наконец-то, блять. Первой в сторону летит футболка: Юра одним рывком стягивает её со спины, выныривает. Потом снимает домашние штаны и остаётся в трусах. Просто прекрасно. Закрывает глаза, прикусывает нижнюю губу, медленно проводит рукой по груди и вниз. Сжимает член, который, кажется, так и подрагивает в предвкушении. Юра думает, что поднимать потом шмотки с пола сил не будет, но уже как-то плевать. Как же долго он этого ждал. Он ложится на кровать на спину, стягивает боксеры, сгибает ноги в коленях. Чёрт, как же хорошо, когда можно быть открытым. С самим собой. Так приятно. Юра гладит член правой рукой, левой поглаживает яички, сминает в ладони, перекатывает. Смазка быстро выступает на кончике и Юра размазывает её пальцем. Но этого не достаточно для того, чтобы рука шла гладко и быстро, поэтому он продолжает дразнить себя пальцами, то прикасаясь, то нет. Возбуждает. Живот ходит волнами, кровать предательски чуть слышно покачивается, трясётся. Юра начинает двигать рукой быстрее. А в голове непроизвольно, как в калейдоскопе, проносятся одна за другой картинки прошедшего дня. Вот Отабек сжимает его плечо, заставляя встать, вот он ест блины, облизывает пальцы, вот кусает губу, задумчиво глядя в экран ноутбука, потом стыдливо ёжится, когда называют медвежонком, удачно ловит ключи на лету, какой ловкий, а ещё не бесится почти, Юре не отвечает, спокойный, внимательный. «Ты пиццу хочешь?» Блядь, думает Юра, какой же мудак, а кончает так сильно, словно неделю не дрочил, долго, обильно, спуская прямо на живот, задыхаясь в собственных стонах и попытках быть тише, толкается бёдрами в руку, захватывая пальцами остатки удовольствия и, кажется, даже сознания. Какой всё-таки Отабек мудак. Юра вытирает мокрое с глаз и щёк руками, а потом с живота тем, что попадается под руку, — кажется, это футболка, — и кидает её обратно. Ещё лежит немного, тяжёло дышит. Встаёт, чтобы открыть дверь. Потому что ночью, блять, придёт Отабек. Плетётся на ватных ногах туда, звенит щеколдой, возвращается обратно, падает на живот. Засыпает через пару минут, путаясь ногами в одеяле и окончательно решая, что срочно надо вывести этого мудилу на чистую воду.