Троян в системе

Юра, блять, очень странный, даже, наверное, стрёмный, и интересный — пиздец, но всё равно странный. По крайней мере, так думает Отабек, отворяя на себя тяжёлую чёрную дверь бункера ночных развлечений. Она с громким стуком захлопывается, когда он входит внутрь. Охрана пропускает без вопросов. Всё-таки за полгода успели выучить, как выглядит тот, кто здесь всем управляет. Ну, конечно, Отабек — просто диджей, но они, в основном, и есть главные повелители всех танцевально-клубных мест, потому что именно они задают атмосферу и настроение, потому что всё это в их руках. Отабек спускается по узкой бетонной лестнице с высокими крутыми ступенями вниз. Стены освещены неоновой красноватой подсветкой. Внизу Отабека встречают ещё двое охранников и другая дверь, намного легче первой, но намного сильнее разделяющая его жизнь на «здесь» и «там», воплощающая границу, за которой Отабек уже не Отабек, за которой Отабек — DJ ALTIN. Воздух внутри тёплый. Из соседнего помещения слышны крики людской толпы, дёргающейся в экстазе под какой-то сведённый шлак. Ценителей обычно не много. Отабек скидывает куртку на стоящую в углу вешалку, проводит рукой по бритому затылку и бредёт в основной зал. Стоит ему зайти, как гвалт тайфуном налетает на него, сбивая с ног мешаниной из громких, оглушающих звуков, людских криков и разгорячённых тел, извивающихся вокруг него. Он пробирается через толпу к столику у стены, чуть не врезавшись в до чёртиков пьяную девчонку, шатающуюся из стороны в сторону. Отабек опускается на кресло из крашенной в красный искусственной кожи, и ему на плечо ложится ладонь в чёрных перчатках без пальцев. — Алты-ын, какие люди! — Жека смотрит на него поплывшим, поддатым взглядом, гладит рукой по затылку. Отабек скидывает руку с плеча и пожимает её, хмурясь. — Рад тебя видеть, Железный. Без рук. Его вдруг обнимают за шею, мажут губами по щеке. Элька. Она кажется абсолютно трезвой. Отабек улыбается уголком губ, пожимает ей руку. — Как жизнь вообще? Куда ты пропал-то? Не видно, не слышно. Мы в квартиру звонили, но вас дома не было. — Переехал к… — Отабек заминается. — К отчиму. Мама нашла, наконец, себе того, кого искала. — Весело тебе! — Элька оборачивается и стучит дважды по стойке бармена. Тот бросает ей бутылку виски. Она ставит её на стол и с умудренным видом произносит: «Давайте погадаем на каплях от вискаря. Смотри, Жек, ты выпиваешь её залпом, а потом как с чаинками». Отабек хмыкает. У Эли всегда свои заморочки. Она постоянно таскает их с Жекой по знахаркам, делает им привороты на девчонок, гадает по линиям жизни, кофейной гуще, чаинкам, картам, Таро в том числе. Она гадает на всём, на чём только можно гадать. А теперь вот практикуется на каплях от алкоголя. Эля реально помешана. Впрочем, у каждого свои скелеты в шкафу. Днём Эля подрабатывает в больнице, а ночью надевает тёмно-фиолетовую индийскую сари [1], подводит глаза и открывает свою лавку. Жек расслабляется попроще. Он учится на архитектора, но по вечерам запрыгивает на свой байк и стирает шины на полупустых трассах. Как-то так они познакомились: Жек его подрезал, а Отабек был не против дать кому-то в ебальник. Байк-то не его был: арендованный на пару дней в честь дня рождения, на свой Отабек ещё не накопил, хотя остаётся уже совсем чуть-чуть. В больнице они пытались снова поговорить на кулаках, но именно Элька их и растащила. А потом они сводили её в кафе, мол, моральная компенсация. Так и подружились. — Ладно, ребят, я развеяться пойду, — Отабек машет им рукой и выходит из-за стола, пробираясь ближе к диджею. Ненавязчивый клубняк долбит по ушам, но Отабек кайфует от этого. Мало нужно для счастья, да? Какая-то девчонка жмётся к нему, проводит руками по талии и что-то неслышно говорит. Отабек берет её за руку, вальяжно улыбается, но толкает обратно в толпу. Её рикошетом прибивает ещё к кому-то. Толпа мечется, кидается из стороны в сторону. В глазах мерцают вспышки. За пультом качается какой-то мужик — может, новый пробный диджей, Отабек его ещё здесь не видел, — щёлкая кнопками. Музыку рвёт на части и перемешивает, поджигает и тут же холодит. Отабек не берёт в рот ни капли, но чувствует себя так, словно совсем в дрова. Пацан слева скользит пальцами по его шее, но Отабек легко его отстраняет. Потом думает: «Может, нахер всё, надо отвлечься. Потрахаться, может...» Зелёный цвет глаз мигает в толпе, моментально отрезвляя. Показалось? Отабек отшатывается к стене. Перед глазами стоит хмурое лицо Юры, искривлённая улыбка-насмешка, сдвинутые к переносице светлые брови. Отабек хватается за воспоминание, смотрит глаза в глаза. У Юры ресницы ещё длиннее, чем кажутся, просто на концах белеют. Он и не заметил даже. «Извращенец». «Ещё и тупой». «Ну ты и долбаёб». Почему-то именно сейчас Юрины слова особенно тяжело давят на мозги и Отабек понимает, что он за эти пару дней, кажется, устал больше, чем обычно за одну смену в клубе, и расслабиться нихуя не выйдет. Кто-то отдавливает ему каблуком ногу, и он тут же выплывает в реальный мир. Звук дробится в голове, мир качается, как на волнах. Отабек находит глазами Жеку, кивает на выход и вываливается из зала. Ползёт к двери, натыкаясь на стены, шаря по ним руками. Падает в свежую осеннюю ночь. До смены с новым диджеем остаётся пятнадцать минут. Как раз самое время выбросить лишнее из башки и настроится так, чтобы не испортить ночь сотне людей. Юра в полудрёме разлепляет веки, сдувает налипшие волосы с лица, хотя даже не чувствует этого. Звук, заставивший его ненадолго прийти в себя, явно доносится из соседней комнаты. Это кровать. Юре кажется, что он спит и это стрёмный сон, в котором деда, ещё молодой и полный сил деда, притащил домой какую-то девчонку со своей дискотеки и развлекается с ней всю ночь. Отвратительный сон. Жутко неприятный. Представлять, как его деда кого-то...Фу. Юра неосознанно комкает одеяло, переворачиваясь на бок, цепляет рукой лампу, включая свет, на всякий случай, вдруг чего, и отключается снова под какофонию скрипов, вдохов и шёпота. Серые боксеры, свисающие с угла кровати, легко падают и неслышно касаются пола. Отабек встаёт за аппаратуру как по часам. Новый диджей устало пожимает ему руку и хлопает по плечу, видимо представляясь, но Отабек не слышит. Ничего, если надо, узнает потом. Он надевает наушники, настраивает пульт под себя. И, кажется, даже освещение внутри меняется. Ближе к ночи подтягивается ещё народ и среди них даже есть те, кто приходит сюда именно за Алтыновскими миксами. Толпа оживляется и это греет душу. Круто, когда работа приносит не только деньги, но и дарит что-то хорошее другим. И пусть это всего лишь совокупность звуков, не слышных доброй половине убитых в хлам, которым, в общем-то, плевать, подо что вытрясать из себя последние остатки усталости и озабоченности проблемами своей повседневной жизни. Спустя пару часов уши жутко начинают болеть, но Отабек только знает это, не чувствует. За месяцы работы осознание боли сильно притупляется, и понимаешь, насколько ощутимый эффект остался от часовой работы, лишь на следующий день, когда просыпаешься на боку, касаясь ухом подушки или надеваешь шапку. Бармен за стойкой тоже сменяется как раз тогда, когда смена Отабека подходит к концу. Виктор. Как назло на двадцать минут раньше, чем надо. Вроде опаздывать обычно хуже, чем приходить заранее, но и то, и то — не пунктуальность. И Отабека это бесит, как в других, так и в себе. Виктор машет ему рукой, будто близкий друг, строит из себя приветливого коллегу. Отабек только сжимает зубы и старается не обращать внимания. Заканчивает на приятных расслабляющих частотах, словно усыпляя. Времени три утра. И самому хочется по-детски забраться под тёплое одеяло и поскорее заснуть. Постоянно сбитый режим, нарушение сна, — всё это даёт о себе знать. Пора прекращать пить кофе, думает Отабек, «передавая эстафету» третьему диджею, Го́шенкэ, проскальзывая через толпу за курткой и к выходу. На улице свежо, вкусно пахнет. Несмотря на то, что днём в городе много неприятных запахов, типа выхлопных газов, бензина, засранных помоек и всего такого. А ночью, кажется, всего этого нет. Кажется — чисто, хочется дышать. И Отабек дышит, втягивает большими ноздрями воздух глубоко в грудь и думает, что, наверное, зря он хотя бы не подрочил с кем-нибудь в клубной комнате, с тем же Виктором, например, чёрт бы его побрал, который уже заранее знает, где сделать приятно и куда нажать, чтобы Отабека отпустило. Отабек прикусывает губу. О чём это он, ведь он даже не может определиться, надо ему, чтобы его отпустило или нет, хотя расслабиться однозначно стоило. Но сейчас уже всё равно, потому что единственное, чего хочется до смерти, — это поесть и поспать. Юрины ключи греют холодную ладонь в кармане куртки и это почему-то усыпляет ещё больше. Отабек старается как можно тише открыть дверь, но она всё-таки слышно звякает, да и куча других ключей на связке бесстыдно звенит, совершенно не боясь никого разбудить, в отличие от Отабека. Мэд тут же слышит посторонний звук и встаёт прямо к са́мой двери, пытается проскочить в подъезд. Отабек вовремя ловит её руками и она тут же начинает урчать. — Куда собралась, красавица? — Едва двигая губами, шепчет Отабек и ставит её лапками на пол, гладит по голове. Потом раздевается, закрывает дверь на замок и ключи оставляет в куртке. Моет руки, скидывая с себя одежду и кидая в корзину для грязного белья. Наверное, нехорошо так, в чужом доме, думает Отабек, но не запускать же машинку сразу прямо сейчас, да и вещей недостаточно для полноценной стирки. Отабек решает, что, в крайнем случае, постирает утром или сделает себе потом отдельную корзину или тазик. Залезает в ванную быстро ополоснуться, а то запах толпы, алкоголя и, чёрт знает, чего ещё, кажется, въедается в самую кожу. Спать в этом всём неприятно. Дверь в комнату плотно закрыта. Неужели на щеколду, думает Отабек. Юра ведь легко мог забыть про него, они же тут всего-ничего, пару дней. Отабек с включённым фонариком на телефоне тянет дверь на себя. Она легко поддаётся. Открыто. Отабек старается светить только под ноги, чтобы ненароком не попасть Юре в лицо и не разбудить. Но он забывает, что Юра с лампой спит и она сама ему светит во все места. Отабек отключает фонарик. Лампа, конечно, не такая уж и яркая, но света, чтобы разглядеть стоящую рядом с Юриной кроватью раскладушку, достаточно. Пока Отабек расстилает своё место, освещение, захватывающее всю площадь Юриной «территории», не оставляет взгляд равнодушным, и Отабек ловит боковым зрением разбросанные вещи, хмурится и застывает. Н-да, он вообще не задумывался об этом, когда только узнал о переезде. С края кровати свисает помятая футболка, слипшаяся по краям, и так понятно от чего. Потому Юра, голый Юра, лежит почти на боку, и его одеяло сползло на одну сторону возле ног, открывая часть задницы и всей правой ноги, даже тазовая косточка осталась не прикрытой. Отабек бесстыдно позволяет своему взгляду зайти дальше, но всё, что спускается ниже паха с другой стороны, благо, прикрыто. А Юра такой худой, но в тоже время объёмный. Иногда про таких говорят «сочные». Но у Отабека не поворачивается даже ментальный язык, чтобы такое сказать. Про Юру. Обычно худые люди — просто худые люди, и порой, когда безобразно и некрасиво тайно и про себя начинаешь рассматривать их как потенциальных сексуальных партнёров, кажется, что «там» же взяться не за что и чуть что стукнешься костями. Отабека такие люди не привлекают. Но это дело вкуса, а не дискриминация. Он бы никогда не стал унижать худых людей или назвать некрасивыми. Это только его предпочтения, которые он держит при себе. Юру нельзя назвать слишком худым, и сейчас Отабеку кажется, что даже просто слово худой для описания Юры какое-то скудное. Юра стройный. А ещё упругий и гладкий. Нет, этого Отабек, конечно, не знает, но просто так кажется. Издалека. А ещё у него пушистые волосы, которые разбросаны по всей подушке в разные стороны. И то, что они пушистые, Отабек тоже не знает. Но, наверное, хотелось бы… Хотя бы про волосы узнать. Где-то в груди поселяется необоснованное желание погладить Юру по голове, но Отабек его не признаёт. И всё-таки Юра засранец. Так думает Отабек, отворачиваясь от этого адского зрелища. Но ладно, хоть у кого-то сегодня вышло расслабиться. У кого-то чертовски красивого и вспыльчивого. С этой мыслью Отабек отключается сразу, как только забирается под одеяло. Юра просыпается с единственной ясной мыслью. И эта мысль — «Блядь!». Он отупело смотрит на ворох одежды на полу, потом смотрит на Отабека — врагу не сдаётся наш гордый варяг, тот спит и видит, эдак, седьмой сон, да, точно седьмой. Юра глядит на его опадающие плечи, бронзовую кожу. Ровный нос и чёткую линию губ, скулы, ресницы. Стопудово пушистые, проведи кулаком — и щекотно будет. Пиздец, это какой-то особый сорт мудаков, решает Юра. Потому что обычно мудаки так не выглядят. Обычно мудаки выглядят, как Сашка или Егор, то есть как полные уроды. Они у Юры ассоциируются с канализацией или отходами из максрака [2], а этот. А этот — пиздец. Реально, ну нет другого слова. Или у Юры его пока нет. Вообще Отабек чем-то похож на чай, вкусный такой, ароматный. И Юра уверен, если его взять, по-любому, блять, обожжёшься, и язык и щёки, — всё потом болеть будет, даже пальцы. Потому что Отабек — мудак. Юра уверен. Юра немножко залипает, но тут же отходит: холодный ветерок из распахнутой форточки хлещет по заднице. Голой, как оказывается, заднице. Лицо Юры моментально приобретает ядовито-красный оттенок, такой сочный помидорный, и он вскакивает с кровати, молнией вытаскивает из ящика трусы и, прикрываясь ими, хватает остальную одежду с пола. Смотрит на Отабека. Тот щурится, проводит рукой по лицу. Он что-то сонно бормочет, приподнимаясь с раскладушки. Обводит комнату глазами, залипает на голые ключицы Юры — его лицо тем временем из ярко-красного переходит в нездоровый, тёмный-тёмный красный, — вглядывается в одежду в его руках, — и снова падает обратно, укутываясь в тонкое одеяло. Бубнит из-под него: — Пары заканчиваются в шесть, когда освободишься, то зайди за-а… — он зевает, — ...за ключами, я адрес кину. — Отабек закрывает глаза, а Юра, сверкая голыми ногами, вылетает из комнаты, как пробка из шампанского. Он закидывает шмотки в стиралку почти моментально, словно они — чрезвычайно неприличный компромат, хотя для Юры так и есть. Он слегка кривит зубы при виде засохших подтёков на белой футболке, а потом залезает в корзину, выгребая оттуда то, чем бы добрать, потому что по весу для стирки тут недостаточно. Сверху в корзине лежат Отабековы вещи и Юра всматривается. Просто так. Интересно же. Он берёт в руки тёмно-зелёную рубашку, мнёт, потом снова расправляет. Кусает нижнюю губу. Бля-ять. На мгновение прижимается к ней всем телом, ведёт носом по мягкой ткани. Блять. Пахнет чем-то сладким, вроде фруктового коктейля, который хочется вдыхать и вдыхать, как запах кофе или свежеиспечённого хлеба. Юра откровенно залипает, но потом чувствует дверцу стиральной машины голыми лопатками и всё же аккуратно бросает рубашку внутрь. На штанах даже не задерживается — ну нахуй, думает Юра, мне это вообще не сдалось. Ну нахуй, блять! Юра захлопывает дверцу стиралки. И залезает под душ, чувствуя сильную необходимость как можно скорее смыть с себя всё, что произошло. После душа становится однозначно лучше. Переодевшись, уже спокойный Юра бредёт на кухню, но слегка замедляется у двери своей комнаты: Отабек перевернулся на другой бок, дышит ещё медленней, чем вчера. Поэтому Юра, поддаваясь какому-то странному, новому ощущению, тихонько прикрывает дверь и мягко ступает по коридору, стараясь не издавать громких звуков. Он точно знает, что вот эта половица скрипит (очень громко), потому и перескакивает через неё почти на мысках. Заходит на кухню, оглядывается. Даны с дедом нет, отмечает он про себя, почёсывая затылок. По-видимому, деда повез её на работу. Ей к шести. Вроде. Юра зевает, прикрывая рот рукой, смотрит на оставленный бутер с пшеничной колбасой и кружку. В животе предательски урчит, и Юра мгновенно сметает еду, запивая её уже остывшим чаем. Юра тупит в пространство около минуты, потом хмыкает. Кашу он варит уже на автомате — банальную овсянку на соевом с ванилью молоке, с кусочками банана и малины, его любимую. Аккуратно помешивает её одной рукой, а другой — строчит записку: «Жри нормальную еду, не будь мудаком». Когда каша уже готова — внутренний инстинктивный таймер никогда не ошибается, по мнению Юры, — он обматывает тарелку пищевой плёнкой, а сверху прицепляет бумажку и возвращается в свою комнату. Нет. Не в свою. Теперь это и его комната тоже. Так что. Он возвращается в их комнату, натягивает на себя тонкие чёрные джинсы и толстовку, берёт рюкзак и проходит в прихожую, не забывая закрыть за собой дверь. Без единого звука. В прихожей он напяливает джинсовку, следом запрыгивает в ботинки. Касается пальцами их шнуровки — уже привычка, с раннего детства. Он как-то просто надел кеды, даже не смотря, зашнурованы ли они, и побежал на улицу. По лестнице. Сломя голову. И, конечно же, грациозно наебнулся об свой же шнурок. Рассек губу, наставил себе синяков и разрыдался. Дедушка ещё года три ему это вспоминал — с укором, каждый раз, когда на просьбу завязать растрепавшиеся шнурки, Юрка кричал: «Щас!», но всё же не завязывал, благополучно забывая про них. А потом напоминать перестало быть нужным. Чуть подросший Юра просто вспомнил, как расшибся, и этот печальный опыт ему повторять не очень захотелось, так-то. Поэтому каждый раз, надевая любую обувь со шнурками, он проверял их по несколько раз, перешнуровывал, затягивая каждый шнурок до предела, чтобы не дай Бог. Бога нет, твердит Юра сам себе, бросая взгляд на себя в зеркало. Поправляет волосы рукой, заводит прядь за ухо. Смотрит косо на Данино ожерелье на тумбочке под зеркалом, потом на дверь их комнаты. Думает с секунду и накидывает себе его на голову, крутится перед зеркалом. Оно неспешно сползает с макушки на лоб, потом ниже — на нос, зацепляясь за уши. — Я — богиня дискотеки, — ржёт. — Я — в центре мироздания, я щас в центре внимания, во мне ваще нет изъяна… [3] Потом затихает, вспоминая про спящее на задворках квартиры иго, быстро снимает ожерелье и кладёт на тумбочку — именно туда, где оно и лежало, и выходит из квартиры. Будильник надрывается противной пиликающей мелодией. Да, Отабек всё хочет её сменить на какой-нибудь из своих недавних миксов, но каждый раз забывает перекачать их на телефон. Он проводит пальцем по дисплею смартфона, родненького хонора, который, по его мнению, гораздо круче этих дорогущих iPhone или некачественных Samsung, отрубает будильник и поднимается с раскладушки, слегка пошатываясь. Клубная музыка, засевшая чуть раньше в голову, теперь долбит по ушам резкой пульсирующей болью — эдакий отголосок ночной жизни, своеобразная напоминалка. Отабеку кажется, что за последние несколько месяцев у него точно ухудшился слух. Ну, и участились головные боли. Отабек заходит в ванную, опираясь на дверной косяк и зевая. Стиралка приветственно пиликает оповещением, что вещи постирались и требуют срочного вытаскивания из машинки и развешивания на верёвки. Отабек сначала смотрит с минуту на стиралку, кивает сам себе, а потом подходит к раковине. В отражении на него с интересом пялится мужик с тёмными кругами под чёрными глазами, щетиной и невыспавшейся, побитой моськой. Отабек хлопает ладонями себе по щекам и умывается ледяной водой, обтирая лоб, щёки, за ушами и глаза. Вот так чуть получше. Он чистит зубы, даже не контролируя свои руки, только засыпает на ходу. Не получше. Ледяная вода, старый, проверенный временем способ, отказывается помогать. Настроение сразу же падает. Отабеку хочется влить в себя чашек пять кофе, но он пока держится. Стиралка снова пиликает, и Отабек всё же подползает к ней на коленях, вырубает и открывает дверцу. Подтаскивает к себе чистый тазик и начинает медленно выгребать постиранную одежду. Вот мелькает футболка Юры, затем его собственная кофта, вперемешку с Юриной худи. Вытащив всё, он поднимается, ставит тазик на стиралку и тянется к первой паре щепок, прицепленных к верёвке. Отрывает их, кидает на стиралку рядом с тазиком, а затем достает из него брюки. Перекидывает через верёвку — та проседает. Через пять минут на дне виднеются лишь трусы, которые он искусно обходил, пока развешивал носки и футболки. Он медленно вдыхает, прежде чем достать из тазика собственные и повесить их следом за чёрными с белой интересной надписью «Не бойся» носками, зацепляя их прищепкой. Затем берёт Юрины боксеры — кажется, они не намного меньше, чем у него, хотя на размер-два точно — и не задумываясь, вешает их рядом, тоже скрепляет прищепкой. Вроде, вот и всё. Ничего же сложного, да, Отабек? Маленький Отабек в его голове истерично вопит и рвёт на голове волосы. Ничего сложного, ага. Он забредает на кухню, уже хочет потянуться к холодильнику за пшеничной колбасой — она единственная выглядит не так уж подозрительно, а мясной, обычной, тут, конечно же, нет, — всё же Отабек постепенно свыкается, да и веганская еда оказывается вполне… съедобной — но видит оставленную на столе тарелку каши, завёрнутую в пищевую пленку. Сверху плёнки покоится записка. Отабек хватает её рукой и слегка щурится, читая — зрение тоже начинает медленно подводить. «Жри нормальную еду, не будь мудаком», — гласит она. Отабек хмыкает, улыбается краешком губ и срывает плёнку резким движением руки. Каша оборачивается вполне сносной и всё ещё теплой. Даже, честно сказать, реально клёвой. Отабек в восторге. Каша на некоровьем молоке кажется необычной, но да. Отабек отмечает про себя, что она и полезней, и вкусней, и к животному никак не относится. Так что почему бы и да? Выбора всё равно нет. Да и вкусно же. Отабек теряется в своих размышлениях и не замечает, как проглатывает последнюю ложку. А потом он быстро убирает за собой и уходит. Одевается в свою самую непримечательную рубашку, тёмно-синюю, чёрные хлопковые брюки. В прихожей лишь накидывает кожанку, как ни странно, из искусственной кожи, поправляет заклёпки на ботах. Потом немножко задумывается и повязывает вокруг шеи шарф. Отабеку кажется, что всё это происходит не с ним. Знакомство с Юрой кажется чем-то из ряда вон выходящим. Юра не такой — он видит это сразу, даже ещё не зная, как звучит его голос. Он просто видит его — и понимает. А позже это из ряда вон выходящее само себя обнаруживает во вполне в ряд входящим веганством, включённом свете на ночь и других мелочах, которые Отабек только начинает подмечать. Отабек задумывается, будет ли ок, если он как-нибудь заскочит к Юре в школу? А то мало ли, что. Такие, как Юра — сильные внутри, но слегка хрупкие снаружи — обычно становятся постоянными грушами для битья. Это, конечно, только догадки, но чем чёрт не шутит. Отабек всё же надеется, что просто догадки. Он не задумывается о том, что в груди что-то клокочет лишь об одной мысли об избиении Юрки. Слишком. Слишком. Слишком неприятно. Но Отабек забывает через минуту, окунаясь в морозное сентябрьское утро с головой. Дойдя до института, Отабек вспоминает, что у них с Юрой общие ключи. Или у него с Юрой. И он вообще-то обещал скинуть адрес. Хотя, может быть, стоило самому зайти? Всё равно уже поздно. Отабек об этом задумывается, когда время уже поджимает. Он быстро скидывает Юре СМС-ку с адресом, а потом, проходя в аудитории, временит и скидывает ещё одну: «Спасибо за завтрак, Юра». Отабек отправляет, не перечитывая, потому что тут можно легко передумать и, перечитав, не отправить ничего. А Отабеку кажется, что он просто обязан сказать спасибо, потому что Юра вообще-то, вроде как, его недолюбливает. В это время у Юры уже подходит в концу третий урок. Русский язык. Нахуй свалю домой после четвёртого, думает Юра, когда мерзкая училка повторяет в сотый раз одно и тоже про масляный двигатель и масленые блины. Юра, конечно, понимает, что это для эффективности запоминания, но, если честно, его уже от этого тошнит и создаётся впечатление, что здесь его принимают за тупого. Хотя так и есть. Татьяна Ивановна вечно пиздит про то, что у них интеллекта не хватает прочитать «луч!!!чшИе клаааааассссссические произведень!я» и вообще 80 баллов за ЕГЭ по русскому это стыдно. Ага. Ебал я ваш русский, думает Юра, заштриховывая клеточки в своём блокноте. Нахуй этот русский вообще сдался, когда все проги и новые разработки на английском, когда язык вселенной — математика, когда, блять, половина класса грамотно писать и разговаривать не умеет, зато учат ебучее подчинение придаточных и двойников Раскольникова разбирают. Танька, как называют её между собой абсолютно все учащиеся, быстро замечает, что Юра, как бы, делает явно что-то не то, и начинает громко орать, плюясь слюнями во все стороны света. Ну блять. Блять ну и. — Да пишу я, пишу, вот, — психует Юра, показывая ей тетрадь с классной работой. — Я не вижу, чтобы ты работал. У тебя там телефон?! Ну-ка быстро всё убрал! — Да какой телефон, — Юра достаёт из кармана свой кирпич и демонстрирует злой училке. Как раз в этот момент мобила пиликает, оповещая о поступившем СМС-сообщении. Пиздротство, думает Юра, ему же не пишет никто нихера, вот он звук и не отключил, а это. Это иго опять со своими набегами. — Что он в кармане делает?! Он должен лежать в портфеле! Быстро убрал и пиши всё, что я диктую. Если хочешь сорвать урок, я с лёгкостью напишу на тебя докладную! — Танька брызжет слюной, пока Юра устало выдыхает, забрасывает сотик в рюкзак и принимается писать. Ветряная мельница и обветренные руки, блять. Мозги у вас обветренные, Татьяна Ивановна, а вместо рта — мельница. Юра рычит про себя. Как же его все заебали. Ещё эта шайка подкатывает с самого утра. То ведут себя так, словно дружелюбные однокласснички, то портфель из окна выбрасывают на крышу, блядорядчики отбитые. И Юре ведь приходится за ним потом лезть. Это хорошо, что ещё не снег. Но Питер же, ветер и холодно вообще-то. В тонкой рубашке и брюках. Так эти объёбы ещё и окно закрывают. Смеются. Говорят, мол, освежись, Юленька. А Юра пиздец аж зубами стучит от холода и думает, как бы не заболеть после такого «освежения». Окно ему всё-таки открывают. Какие-то восьмиклассники, храни их господь, нормальные пацаны. И хотя «господя» нет, пацаны и правда нормальные. Помогают Юре залезть обратно. А потом он все уроки трясётся и никак не может отойти, пытаясь руки согреть и плечи. Поэтому думает, что лучше свалить, отогреться дома по-нормальному. Сообщение от Отабека он читает только на перемене после русского. Она длинная, и Юра как раз идёт в медпункт, попутно вчитываясь в текст СМС-ки. Сначала он быстро набивает ответ, мол, скоро зайду. А потом смотрит на второе сообщение и виснет. Отабеково спасибо как-то странно согревает и Юре даже кажется, что он вовсе и не торчал половину перемены на крыше школы между третьим и вторым этажом в лёгких шмотках с рюкзаком на плечах, чтобы не сильно продуло. Тем временем Отабек молча жуёт колпачок от ручки, поглядывая на что-то нудящего препода. Тему, которую тот искренне пытается вдолбить в головы сидящим поближе (это не так работает, Александр Донатович), он прошёл сам, ещё неделю назад. Почитать учебники иногда бывает крайне полезно, да и материал усваивается лучше, когда читаешь с текста, а не слушаешь кого-то. Почему они не могут просто конспектировать? Всё равно большая часть группы не слушает совсем, потом будет тупить на сессии и пытаться пронести шпоры. Отабек видел, как на прошлой одна девочка запихивала шпору под пластырь на вене. Отабек аплодировал. Гениально же. Издалека не увидишь, а так — ну пластырь и пластырь. А хуй бы там плавал! Если долго вглядываться, то можно увидеть нужные циферки и буковки. Ещё был вариант со скотчем. Отабек уже не очень помнит, но суть в том, что надо написать нужный текст на бумажке, наклеить сверху скотч, потом размочить бумагу (она отвалится), а текст пропечатается на клейкой стороне скотча. А с внешней видно не будет. Но это если скотч художественный, плотный, а не прозрачный. Вообще, люди в своей гениальности насчёт пронесения шпор вышли на какой-то новый уровень. Отабек в девятом классе писал шпоры на пальцах, чтобы если пальцы свести, цифры сошлись. Просто и понятно. А так видно только то, что просто ручкой почиркано на руке. Отабек думает, как там Юрка-то. СМС-ку он, как Бек надеется, получил и прочитал. Желательно — не на уроке. А то ещё материал прослушает. Как раз-таки в школе полезней слушать. А то школьники любят сокращать конспекты так, что потом сами не расшифруют. Ленивые люди. Ответ приходит через пятнадцать минут. Понял-принял, молодец. А пара, наконец, кончается: Александр Донатович, потирая подбородок, собирает бумаги в рабочую папку, а затем чуть ли не бегом выходит из аудитории. Юра видит перед собой высокое здание. Слева — ещё одно. Справа — тоже. Они хороводом выстраиваются вокруг него. Юрка немножко теряется. Ну как немножко. Довольно множко. Сверяется ещё раз с адресом на телефоне: экран отсвечивает кошмарно, Юра щурится и пытается встать так, чтобы свет не падал на него, крутится по сторонам снова, и только потом, за дальним углом, видит нужный корпус. — Молодой человек, куда это вы? — Его останавливает крепкая рука. Охранник, хмуря суровое лицо с широкими чёрными бровями, качает головой, разглядывая Юру. — А вам сюда без пропуска нельзя, шпана. — А я ключи забрать, — упрямо говорит Юра, скидывая с себя чужую лапищу. Потом немного думает и добавляет: — К брату. Достаёт мобилу из кармана, находит Отабека в списке контактов и быстро нащёлкивает: «Подойди ко входу, блин». Отабек появляется мгновенно, как будто только и ждал сигнала — прямо из-за поворота. Подходит к Юре и молча вручает ключи, не касаясь пальцами пальцев. Юра хватается за ключ с резью, перетягивает на себя. Кусает губу. Охранник нарушает секундное молчание: — Так это он твой брат, что ль? Ваще не похож, — охранник улыбается и возвращается к посту. Юра забывает, как дышать. Смотрит на Отабека, а у того глаза — чёрные-чёрные. Юра прямо в замедленной съёмке видит, как сейчас Отабек его ментовским захватом и рожей об вот этот стол, потом ещё сверху пришибёт охранниковой кружкой с рыжими голубоглазыми котятками-полосатиками. Юра сглатывает. Отабек молчит. Юра впивается ногтями себе в ладони, больно-больно — наверняка останутся отметины-полумесяцы, будут белеть ещё пару минут. — Какой брат, блин, я сказал же, друг… — Тихо бормочет Юра, но ни охранник, ни Отабек не слышат. Отабек всем своим видом показывает вселенское, буддийское спокойствие. Лицо — камень. Ни один мускул не дрогнул. Нихуясе выдержка, думает Юрка, расслабляя кулаки. Только глаза совсем дикие, вообще не человеческие. Юра живенько проводит параллель, что с такими глазами иго срубало славянам головы. Никак иначе. Блядушки, ну нахуй. Юра вылетает из помещения, как пробка, чуть ли не сбивая какого-то мужика с ватманом в руках, поспешно извиняется, выносит свою тушку на улицу и несётся в сторону дома, перепрыгивая через мусор и поребрики. Выдыхается он за два двора от дома, но всё ещё идёт быстрым, размашистым шагом. По спине проходятся то огненные, то ледяные мурашки. Юре так стыдно никогда ещё не было. Зайдя в квартиру и заперев за собой дверь, он сползает по стене и сидит на корточках, прислонившись к ней спиной. Потом Юра заходит в ванную, руки помыть, и тут же краем глаза отмечает верёвки с развешенными шмотками. Тормозит, чуть не налетает на стиралку. Етить-колотить, какого лысого? Кто мог развесить?.. Потом Юра опять обмирает. К щекам приливает жар, и по спине скатывается бусина пота. Бля-я-я-я-ять. Я ебал, думает Юра. Быстро моет руки и бежит в свою комнату. Растекается на кресле-стуле, подтягивает к себе свой ноутбук. Открывает файл с кодом. Он ведь так его и не доделал. А сейчас как раз очень нужно отвлечься. Несколько часов пролетают незаметно. Юра выползает из комнаты, как марсианин, крадучись и пошатываясь, потирает глаза, пока бредёт на кухню. Насыпает Мэд корм. Она тут же трётся об ноги, пытается залезть пушистой башкой в пакетик с этими веганскими шариками, поэтому Юрка нежно её отпихивает и быстрее высыпает содержимое. Гладит по голове, чешет за ушками. — Ну что, Мэд, как тебе живётся с татаро-монгольским игом? Набегов на холодильник не совершает? Не питается чем попало, едой ублюдской, а? Хорошая моя, наглая рыжая морда. Только ты не рыжая, ага, не глазей на меня так. Вот тут почесать? Почешу, почешу, любовь моя, — Юра полуложится на пол, теребит мягкую шерсть, пропускает её между пальцев, гладит. Кошка довольно мурлычет, заглатывая кусочками корм. Дверь квартиры стукает, раздаются голоса. Юра поднимается с пола, отряхивает штаны. — Деда, Дана, привет! — Кричит из кухни. Дана заглядывает к нему, треплет по волосам, а дед уходит куда-то в сторону спальни и ванной. Она распахивает холодильник, ставит на полки какие-то контейнеры — Юра искренне надеется, что там нет ничего животного, замечая только пюре. «Хоть бы не на молоке…» — думает он, а потом понимает, что Дана бы не стала приносить сюда что-то животного происхождения, да и пюре в столовках на молоке не делают уже лет пятьдесят, потому что дорого, а делают на водичке. Расслабляется. — Как день, Юрочка? Что нового в школе? — Дана моет руки, потом быстро вытирает их о полотенце. — Да ничего особенного, никаких новых тем. Даже скучно немного, — Юра почти что не врёт. Ну действительно — ничего особенного. Вылезание на крышу за рюкзаком — абсолютно не особенное занятие, неа. Вы чего. — А, ну хорошо. Ты если что говори, не стесняйся, — она улыбается, и Юра, как и Мэд пару минут назад, растекается. У него щемит где-то в районе грудной клетки, расползается тёплой болью. Хочется вот прямо сейчас разрыдаться под мягким, ласковым взглядом, рассказать всё и сразу. И про шайку, и про Ирвика, и про деду. И про то, что он родителей совсем не помнит. И как Отабека боится, прямо до дрожи. Хочется обнять — и не отпускать. Юра тушуется, опускает взгляд. Мэд запрыгивает на стол, и он даже не хочет её сгонять. Пусть. Свободная страна — ходит, где хочет. Дана проводит ей по загривку, и Мэд так и льнёт, ластится, подлезает под руку. Дана ставит чайник, а деда возвращается спустя пару минут: — Мэ, — так он называет Мэд, потому что для него добавить «д» к «Мэ» это уже что-то инородное, иностранное, — хватит по столам шастать, засранка, — Николай Иванович берёт её на руки и опускает на пол. — Юрка, ты чего не следишь? Плохой папка из тебя. — Я ей не папка, деда. Ну. Мы друзья. — Говорит Юра, разливая кипяток по стаканам. — Если бы все твои друзья у нас по столам ходили, они бы сразу полетели из окна, — деда как-то с подколом смотрит на Юру и тот не понимает, он прикалывается или серьёзно. Реально: вот, чо любовь с людьми творит, — всякое говно. Юра фыркает. Они все вместе садятся пить чай, Юра, как всегда, — свой любимый, и разговаривают ни о чём, дожидаясь Отабека к ужину. — Юра, ты если кушать хочешь, давай я тебе наложу. Это мы на работе перекусили, — Дана заботливым взглядом смотрит на Юру и заправляет ему прядку за ухо. Он задерживает дыхание и немного дёргается, проводит рукой по тому же месту, повторяя движение. — Нет, я пока не хочу. Поужинаем вме- — Юру почему-то начинает немного тошнить, когда он думает об Отабеке, — сте. Отабек заканчивает ровно в шесть. Идти недалеко теперь, поэтому он не особо торопится. Музыку слушать не хочется. После ночи в клубе такая необходимость отпадает ещё на пару дней. В голове, конечно, больше не долбит, но слишком много мыслей. Особенно мыслей о Юре. Какого-то хера. Он назвал Отабека братом. Так странно. После года в Питере Отабеку казалось, что он совсем переборол свой стыд в общении с людьми, а сейчас. Нет. Сейчас ему не стыдно или, по крайней мере, он просто не может понять, что испытывает. Трудно подобрать слово. Это просто есть. То, что Юра назвал его братом, — не стыдно. В каком-то смысле это даже приятно и в животе будто что-то переворачивается. Нет смысла находить этому название, если всё равно не собираешься кому-то об этом рассказывать. Отабек не собирается. Он доходит до дома за несколько минут. Называть это место домом — тоже странно. Как и всё это. С одной стороны, обычный случай: люди полюбили друг друга, люди съехались. С другой стороны, стрёмно это и вообще. Отабек хотел переехать. Как только мама рассказала, он подумал, что может выбить место в общаге на время и на деньги, которые копил на байк, снимать квартиру. Или совсем купить. Однушку какую-нибудь. А потом снова копить на байк. Вполне сносно, если все счастливы. Только вот мама была против, и это всё меняет. Всегда меняло. Когда Отабек заходит в квартиру, на кухне уже пахнет чем-то вкусным. Голодный желудок жалобно урчит. — Всем привет, — громко говорит Отабек, разуваясь и снимая куртку. — Медвежонок, проходи скорее, только тебя ждём, — кричит Дана. Ей-то вот явно приходится связки напрягать, чтобы так громко сказать, а Отабеку — просто рот открыть и звуки сами льются, низкие, слышные. Так думает Юра, когда слышит его голос и вздрагивает снова, будто на лёд наступает или в стекло. Отабек закатывает глаза. Но, видимо, придётся привыкнуть к тому, что мама уже давно чувствует себя тут комфортно и не собирается сдерживать свои эмоциональные порывы, чтобы держать язык за зубами. Отабек проходит в ванную, моет руки. Смотрит на вещи, которые давно высохли. Странно, думает он. Можно же было давно всё снять. Выдыхает шумно через нос и берёт свои вещи и пару Юриных. Случайно. Уносит в комнату. Зайдя, кидает на свою раскладушку. Кровать бы поскорее сюда, а то спина скоро болеть начнёт совсем. Словно прочувствовав это, Отабек ведёт плечами и тянет руки, чтобы размять лопатки. А потом слышит голос матери снова и спешит к столу. Юра сидит на своём месте, завесившись волосами. От меня что ли, думает Отабек, лицо прячешь. Дурашка. Отабек усмехается, но — про себя, не показывая. Николай Иванович сидит возле окна и что-то там разглядывает. Мама в своей манере гладит Юру по плечу и предлагает положить ему порцию, а то он совсем худенький, ничего не ест. Мэд активно трётся возле ног, пытаясь, по всей видимости, добраться до еды на столе. Отабек садится напротив Юры. В тарелке пюре и, кажется, овощная котлета, обжаренная в сухарях. В центре стола — салат. А ещё сок. Апельсиновый. Жрать хочется неимоверно. Отабек принимается за еду, забывая обо всём. А Юра удивлённо смотрит, как огромные ложки исчезают во огромном рту, медвежьей пасти, и забывает закрывать лицо. Пялится. Отабек зависает, наевшись, поднимает на него свои бездонные глаза, мол, что не так, Iнi [4]? Юра злится, краснеет, отводит взгляд в свою тарелку, где успел наделать несколько кругов ложкой по пюрешке, пьёт сок, чтобы не смотреть. Мэд трётся об Отабековы носки и урчит. Жопа, думает Юра, изменщица. Отабек же без задней мысли достаёт кусочек кукурузинки из овощной котлеты и кидает ей на пол, кошки обычно любят такое. Мэд тут же набрасывается на кусочек и довольно его проглатывает, выискивая носом ещё. Для Юры это не остаётся незамеченным: он буквально багровеет, когда видит это, и уже готов взорваться. Юра хуеет и со всей силы пинает Отабека под столом. В голень. Так, чтобы никто не заметил. Сам не понимает, как на такое решился. Отабек смотрит на него с недоумением, вообще-то больно. Юра благодарит за ужин и встаёт из-за стола, моет за собой тарелку и сматывается в комнату. Отабек ещё пьёт чай, пока мама расспрашивает про универ и работу, а Николай Иванович хвалит за самостоятельность. В комнату он заходит, когда Юра уже почти остыл. — Блять, ну ты и долбаёб! — Яростно шепчет Юра, толкая Отабека в грудь. Нихуя это я смелый, думает он, сглатывая слюну, когда Отабек делает очень серьёзное лицо и смотрит в упор. Но Юра не даёт ему сказать и продолжает. — Нахуя Мэдди дерьмом кормить, блять, у неё свой специальный корм есть. Не трогай её еду. Больше. Никогда. — Почти по слогам проговаривает Юра, шипит. Отабека в этот момент посещает странное желание крепко его сжать. Заломать ему руки, рот закрыть и сжать крепко-крепко. Странно. Отабек ведёт плечом и шумно выдыхает, выпуская этот порыв из груди. — Я тебя понял. Разбери тут свои вещи. — Он отворачивается и садится на пол у стены, залипая в телефон. Хочешь уйти от разговора или избежать чего-то — телефон тебе в помощь. Божественный способ. Юра немного сникает, когда видит свои вещи в куче Отабековых. Он невольно вспоминает запах зелёной рубашки, который услышал утром в ванной и хочет снова его вдохнуть. Но сейчас все вещи пахнут одинаково — их домашним порошком, который не тестируют на животных и который Юра специально заказывает в одном магазине заранее. Юра берёт свою худи, носки и футболку, сразу кидает их в ящик и садится за стол делать уроки. А хули, пора подтягивать оценки, каникулы не за горами. А балл по русскому и литературе так и скачет. Прямо как блядское иго, от которого у Юры волоски на руках встают. Как только он разбирается со сраной домашкой, то ползёт в ванную, откуда пятнадцать минут назад также выполз Отабек, сверкая бронзовой грудью и прочерченными тенями лопатками. Юра упорно старается не смотреть, но у него плохо выходит, поэтому он просто зарывается с головой в учебник по русскому, прямо на страницу с масляными двигателями и маслеными блинами, которые, чёрт возьми, уже реально заебали. Юра припоминает мельком, что это программа за седьмой класс, а не за его десятый, и от этого становится ещё хуже. Про забытое висящим на стуле полотенце Юрка вспоминает, только когда вылезает из ванны. Капли стекают по спине и груди градом, исчезают где-то в ногах, а потом лужами разливаются на полу. Юра цокает, оглядывается, но видит только свои одиноко (о, нет, совсем не одиноко) качающиеся на верёвке трусы. Дело было вечером, делать было нечего. Юра, поджимая пальцы на ногах, быстро напяливает на себя трусы. По спине бегут противные холодные муршаки, плечи и живот зябнут. Юрка стучит зубами. В комнату он вбегает, дрожа и стуча зубами, как Щелкунчик, даже не глядя на Отабека зарывается под своё одеяло и облегченно вздыхает. По ногам проходят последние муравьиные стада, и Юра тянет мыски, сжимая и разжимая их. Мышцы приятно тянутся, отогревают тело. Кровь, кажется, начинает нормально циркулировать. — Замёрзнешь, Юр, — говорит Отабек, и Юрка мысленно уже его убивает. Хочется спать, есть, снова спать и снова есть. И больше ничего. А тут его ещё уму-разуму учить будут. Я взрослый пацан, чо хочу, то и ворочу, блять, думает Юра, приподнимаясь в изголовье кровати. Стреляет молниями из глаз, щурится зло. — Мог бы меня попросить, я бы принёс полотенце. Ты ж его тут оставил, — он кивает на стул, — я не успел крикнуть, ты уже смылся. Не заболеешь хоть? Наверное, это самое длинное предложение от Отабека, которое Юра слышал. Даже злиться больше не хочется. Но всё равно где-то внутри скребут кошки, поэтому Юрка только ощетинивается в ответ. Мокрые волосы волной наползают на глаза, и он остервенело их сдувает. — Нахер иди, — Юра поднимается из кровати, берёт полотенце и возвращается обратно примерно за две секунды. Сонно вытирает голову, взлохмачивает волосы, которые тут же лезут всюду: и в нос, и в глаза, и в рот, и в уши. Юра трясёт ими, и половина из них отлепляется от лица. Юрка заправляет их за уши, трёт шею и поясницу. Включает лампу на тумбочке. Ноги уже обсохли, поэтому он просто кидает полотенце рядом с кроватью на пол, и разворачивается от Отабека. Натягивает одеяло повыше, чтобы не студило спину. Ему только к третьему уроку, можно поспать. И отоспаться, м-м. Отабек старается не смотреть на молочно-белую кожу и в самом деле отводит взгляд, когда Юра скользит полотенцем по голым соскам — крышу срывает моментально, и Отабек с громким скрипом вжимается в матрас и перекатывается на другой бок, спиной к Юре. Трёт зубами о зубы. Юра извращенец. Хотя нет. Извращенец тут только Отабек, по ходу дела. И Юрка, и Отабек просто лежат, глядя кто в стену, кто в потолок. Минуту, пять минут. У Юры начинает беспощадно чесаться пятка, и он шуршит одеялом, нащупывая ступню. Отабек слышит эту мышиную возню и не может попросить его успокоиться — потому что, ну, правда, заебал, каждые пять секунд вертится, крутится, не может уже лечь и заснуть. И мешает Отабеку, несносный мальчишка. Отабек мысленно хмурится, шипит сам на себя. Потом думает: «Классно, перенимаем привычки». Юрка шипел за дни их вынужденного соседства постоянно, по поводу и без, и Бек быстро к этому привык. И, как оказалось, теперь тоже шипит. Но только у себя в голове. Мысли уносятся вдаль, и Отабек проваливается в сон, уже не слыша за спиной шорохи. Юра всё ещё не может заснуть. Кровать за соседней стеной снова начинает скрипеть. Юра же скрипит зубами и закатывает глаза так, что вот ещё чуть-чуть — и он увидит свой мозг изнутри. Господи боже мой, думает он, за что мне эта херня. — Бек. И ещё раз. — Бе-ек. Отабек подскакивает с раскладушки с громким стуком столкнувшихся между собой железяк под матрасом, смотрит ошалелыми глазами. — Да тише ты, медведь. Отабек затихает. — Они ебуца, да? — С каким-то сожалением спрашивает Юра, поглядывая на позолотевшего в свете лампы Отабека. Он моргает, всё ещё находясь в полусонном режиме, но потом жмёт плечами, типа, ну да, а чо. — А тебе не противно? — Ну не я же с ними сплю, — голос хрипит, ломается. Юра играет в гляделки с Отабеком пару секунд, а потом начинает безостановочно трястись, зажимая рот рукой. Отабек смотрит на это дело, и тоже ржёт, но тихо, чтобы не было слышно за пределами комнаты. Юра сипит, давится хохотом и воздухом одновременно, но потом успокаивается, бормочет что-то вроде «спокойной ночи», и его уносит в ночь.