Часть 5
25 мая 2019 г., 22:10
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: У ПОДНОЖИЯ
Если бы люди умели ценить, что имели, то были бы счастливы все годы своей жизни. Вместо этого в погоне за чем-то более лучшим, мы получаем лишь разочарование и боль. А после — ропщем на Господа. Закономерно, правда? В этом помещении, пыльном и затхлом, с окном лишь у самого потолка, была только одна маленькая икона с мучающимся Господом на деревянном кресте. Рядом стояли незажжённые восковые свечи, совершенно старые и давным-давно не использующиеся. Волшебники не верят в Бога. Но директора Хогвартса, якобы проявляя благосклонность к полукровкам и магглорождённым, приказывают из года в год оставлять эту «церковь» для тех, кто, по их словам, нуждается в бесполезной религии магглов. Мне неизвестно, бесполезна ли религия, но с тем же счётом я не смею быть уверенной в том, что все мы, ступающие по этой земле, — случайный набор клеток, удачная ветвь эволюции. Но, вместе с тем, мне дурно и от мысли, что в мире правит человеческая жестокость, алчность. После того как я зажгла несколько свечей, найдя спичечный коробок для тех, кто пока не умеет разжигать пламя с помощью магии, где-то в углу комнаты, встала на колени и сцепила пальцы «в замок» перед собой, как это было, наверное, принято. Люди все по-разному молятся, но всегда — почти всегда — знают, о чём молиться. Я же не знала. Помню, в той жизни никогда особого внимания всему этому не уделяла, поэтому не учила нужных слов перед исповеданием, не знала, как нужно просить прощения, чтобы тебя услышали. Да и как просить прощения за то, что, чёрт возьми, не понимала всей ценности своего существования, не понимала что на самом деле действительно ценно. … и как вообще просить себя саму? Какое здесь исповедание сейчас? Я так и простояла на коленях, кажется, довольно долго, мучимая чувством вины и невозможностью высказать те мысли, что ютились в голове. Ноги затекли. Руки, почти около пламени свеч, были тёплыми. Но в помещении было холодно, и остальные части тела не могли согреться, а использовать чары мне почему-то не хотелось. Набираю побольше воздуха в грудь и дую, не жмурясь, всё смотря на капли воска, стекающие по восковому «столбу», не думая о том, что, может быть, должна делать подобное несколько иначе. А, уходя, я всё же думаю, что, возможно, стоит прийти сюда ещё раз. Через неделю. В воскресенье, как, наверное, и правильно.* * *
В библиотеке слышен лишь шелест страниц в поздние часы. Разве что только тихие-тихие смешки и разговоры студентов да вой ветра за большими окнами нарушают это почти безмолвное царство. Рядом со мной за читательским столом сидит Пулман, изучая какую-то художественную книгу, иногда задавая мне вопросы о магглах, но не получая ответы на них. Не знаю, попыткой ли унизить это всё было на самом деле, но очень даже походило на что-то подобное. И мне было неприятно. Это ведь всё равно, если скажут в лоб, мол, твоя мать — сквиб, а отец — вообще немаг, поэтому ты наверняка всё знаешь про магглов, так расскажи, раз ты такая всёзнающая, мерзкая полукровка. Впрочем, даже если и соседка по комнате, чистокровная, пытается завести со мной «дружбу», то способ, выбранный ею, неверен — провоцирует на очень и очень грубые ответы. В детстве мне было так трудно хоть с кем-то нормально общаться, что позднее это вылилось в то, что я стала обидчива, нервозна и нелюбима сверстниками — никто не желал близко общаться с довольно пессимистичным человеком, который зацикленным только на своих проблемах. Глубоко вздыхаю и стискиваю челюсти. Не хочется, чтобы всё повторилось. Ну и пусть Пулман посмеётся потом где-нибудь да с кем-нибудь. Мне всё равно. Главное, что я поступаю правильно, пусть и через силу. — У магглов в то время не принято было заключать браки с людьми другой расы: для белых считалось ниже своего достоинства посещать даже одну уборную с чёрными. Читай, потом поймёшь всё изнутри, — отвечаю отрывисто и грубовато, а потом перестаю писать чёртовым пером, которым писалось-то и довольно трудно, непривычно, — я часто оставляла много клякс на пергаменте от неумения пользоваться «ручкой» магического общества — и впериваю взгляд в соседку по комнате. И вижу только её глаза — красивые, зелёные-зелёные. И они так щурятся — весело и искренне, — что я точно знаю: Пулман прячет задорную улыбку за маггловской книгой, скрывающей лишь кончик девичьего носика, нижнюю часть лица и шею.* * *
Теория теорией, а вот практика по натуре своей изматывает нервы и иногда просто выводит из себя: нужно ведь монотонно повторять одно и тоже, чтобы добиться хоть какого-то результата, не говоря уже о совершенстве. Чтобы строить лабиринты нужно жёстко контролировать своё сознание. А я не мисс Контрол-фрик — увы, не была, не родилась такой и внезапно не стала. Поэтому и приходилось с ноющей болью в затылке жмуриться и снова, снова пытаться сосредоточиться на своих воспоминаниях и будто бы вытаскивать их наружу, — по каждому мелкому кусочечку — перемещать в лабириты. Вся потная, сидя под каким-то деревом с кучей пергаментов у ног, я вспоминаю несчастный случай на Зельях и невольно провожу параллель: убеждаюсь уже который раз в том, что ни черта не получается с первого раза, как в сказке, даже если и попал в эту самую сказку; хоть сожри все книги мира, но пока навыки не отработаешь, то грациозно не присядешь в реверансе, красиво не споёшь и, наконец, не защитишь свою собственную память. Реальность давит на гордыню, и та хрипит, шипит, как встрепенувшаяся кобра. Вздыхаю. А после вскидываю голову к небу и немного щурюсь: ни облачка, а цвет яркий такой, бирюзовый — кажется, что смотришь на море. Ложусь на траву, перед этим спрятав все бумажки в сумку, и чуть ёжусь от несильных порывов ветра. В Хогвартсе шумно, это слышно даже отсюда. Дети громко смеются, тихо хихикают и сплетничают. Они, кажется, счастливы. Те же, кто несёт боль внутри, для них — изгои. Мне двадцать. Было когда-то, не здесь. Ибо здесь об этом нельзя даже шептать, нельзя говорить ни единой душе, потому что даже мысли могут предать под натиском пыток — а что уж люди. Я стараюсь не думать о своём имени, настоящем имени, стараюсь не обращаться им к самой себе даже в разуме. Мне повезло, что в Хогвартсе меня не знают, а девочки из Шармбатона — обижены, верно, на что-то да и не любят особо трепаться. Можно не беспокоиться о том, что кто-то может что-то заподозрить. А усердие в отношении некоторых предметов можно спокойно объяснить тем, что, мол, наконец девчонка взялась за ум — вы же этого и хотели, дорогие господа! Здесь же Лиззи Рочестер семнадцать. Она молода, не была успешна в учёбе во Франции, до сих пор бедна, но по обращению, фразам беловолосой женщины ясно, что была очень даже добра. Мне доброй быть трудно. Всегда было трудно. От гордыни? Не знаю. И знать не хочу. Но уже нет обратного пути. А если и есть, нужно выиграть время, нужно постараться выжить. Волшебники не верят в Бога. Для них оправдание убийству легко найти. Или же это всё религиозное действительно придумали магглы для поддержания порядка? Не понимаю. Но мне отчего-то больно об этом думать. Школьная программа сложная. Я мало за чем поспеваю. Травологию, Историю магии почти не учу, как, впрочем, и дополнительные факультативы. Мне не нужны прекрасные оценки. Зачем, если в войне аттестат с отличием не спасёт от зелёного луча? Не до статуса всезнайки сейчас. Зелья, ЗоТИ, частично Трансфигурация, Заклинания и разумеется, сами Тёмные Искусства — вот, что, возможно, поможет мне не барахтаться, как щенок в реке. Только вот в одиночку грызть гранит науки трудно, но что не сделаешь ради своей шкуры. Кажется, всё ведь уже решено, кажется, что Поттер, по пророчеству, всех спасёт, одолеет великого Тёмного волшебника. Но если нет? Если этот чёртов хлюпик вдруг струсит или, вообще, сгинет? Что, если мир этот совсем не тот, что в книге? … или Дамблдор узнает о том, что скрыто в глубинах моей памяти. Или ещё хуже — его верный друг с чёрными глазами вскроет магией мой череп? Это может разрушить ход всей истории. В конце концов, все события ведь не марионеточная постановка — люди здесь живые, будут поступать так, как хотят, если понадобится. Гадкая мысль, затаившаяся почти на дне сознания, о том, что всё это грёзы, неожиданно меня веселит — переживаю только зря, получается. Проснусь, вернусь к прежнему и буду жить себе тихо, мирно и счастливо. — Элизабет, могу я составить тебе компанию? — Аманда нависает надо мной. Её кудри почти касаются моего лица, а я теперь вместо тягучего неба гляжу на её неправильные веснушки у самых уголков глаз. Моя соседка не смеет сокращать моё имя. Знает, что вольности у слизеринцев не приняты, а у грубоватой и наверняка злой девчонки — и подавно. А мне не нравится это имя вовсе, поэтому и как-то всё равно. — Как хочешь, — хмурюсь и поворачиваю голову вбок: с этого небольшого холма хорошо виден замок. Слышу слабый шелест травы и шорох. Снова поворачиваю голову: соседка спиной приникла к стволу старого дерева. Беседы нет. Лишь молчание и слабый ветер. — Какие у тебя дополнительные факультативы? — мой вопрос безобидный и ничего не обещающий. Только вот Пулман вся оживает и начинает без умолку рассказывать о своих предметах, о себе в общем и что-то ещё спрашивать у меня. Лицо её краснеет от того, с каким жаром она говорит. Мне жаль её. Она обделена общением, хотя так нуждается в нём. Я слышала — то ли она что-то сделала отвратительное, то ли её семья; теперь бедную Аманду все или боятся, или презирают. А я, вот повезло, не знаю только ничего потому, что новенькая, вроде как старше ещё и, значит, умнее, а без всей этой глупой лести — тоже изгой. Тихо хмыкаю. Искать выгоду я в этом не желаю. Это неправильно. Но проявить сострадание — это же правильно, да? Выслушать неугомонную Пулман, если ей так нужно выговориться. Это ведь не трудно. Листья деревьев колышутся. Многие из них уже давно пожелтели: осень вступила в свои права. А соседка… всё говорит и говорит, смеётся и шепчет, получая краткие грубоватые ответы на свои вопросы насчёт моей семьи и меня же самой Ветер стих. Теперь власть в свои руки взял штиль.
