Игра в поддавки

— Такая несправедливость — человеку, отмеченному солнцем и огнём, родиться и большую часть жизни прозябать на такой дождливой планете. Мужчины стоят под густыми кронами зеленых деревьев, разрываемых безжалостным ветром — ветви раскачиваются в стороны, скрипят и трещат под стать раскатам грома, окутывающего пространство на многие мили вокруг. С неба должен сыпаться ливень, каких не знала природа, но ни одна капля не способна коснуться человеческих тел, скрытых под многовековыми деревьями. Воздух сладкий и густой, как патока, проникает в легкие, разливая по груди прохладу. Хакс прикрывает глаза и улыбается, сглатывает сладость, что пропитала даже его слюну. Он знает, что всё это — очередной сон. Рен стоит рядом, скрестив руки на груди, и с любопытством осматривается. Всё, что он может видеть — густой лесной массив, крупные стволы неизвестных долгожителей с тысячами веток, толщиной с человеческое предплечье. Живой и темный лес, являющийся воплощением страхов и желаний Армитажа Хакса. Так не похожих на него самого. — Я не ищу тепла и света, Рен. Это место сделало меня сильным. — Хакс шепчет, бросив короткий, но цепкий взгляд в сторону рыцаря. Сложно было считать себя особенным среди приторно одинаковых мальчишек вокруг. Черноволосых, кареглазых и худых. С грудными дырами — олицетворением несовершенства и безотцовщины. Огненно-рыжий, как феникс, Хакс с фигурой грозного отца за спиной смотрелся на их фоне горящим древесным угольком в скопище давно выгоревших, одинаковых масс. Быть не похожим на всех вокруг — это не значит быть особенным. Его метки ни что иное, как проклятие, за которые тебя возвращали обратно — к огню и пеплу. В этом они с Реном были похожи. Одинаково проклятые на бесконечное возвращение к истокам, к которым они не имели никакой принадлежности. Кайло делает несколько шагов в сторону и кругов вокруг самого себя, высоко поднимает голову, чтобы видеть крохотный просвет серого неба меж темной зелени. На мгновение его лицо озаряется чем-то удивительным — смесью восхищения и удовлетворения, отраженного в широко распахнутых глазах нитями зелены и серости, уходящих далеко ввысь. — Ты лжешь мне. Снова. Ты всегда мне лжёшь, Хакс. Ветер был настолько сильный, что вырывало металлические перила на плацу, а многие мелкие транспортные корабли не могли подняться в воздух без риска крена. Дождь бил в окна спален, столовой и общей комнаты, заглушая любые другие звуки извне, и Хакс страстно желал, чтобы этот безумный ветер и дождь стёрли Академию с лица этой и любой другой земли. Чтобы здание поднялось в воздух, как в старой сказке, рассыпалось на составляющее и вмялось в грязь вместе со всеми его обитателями. Вместе с самим Армитажем Хаксом. Раз за разом. Снова и снова. — Я же просил не лезть в мою голову. Прикосновение губ к шее ощущается в переплетении реальности — на несколько секунд Хакс снова оказывается в своей каюте на крейсере, готовый проснуться, но Рен грубо выдергивает его обратно. Боль внутри головы Армитажа вспыхивает красным, и он поднимает ладонь, касаясь виска. — Как ты вошёл? Рен не смотрит на него, увлеченный обнажающимся за листвой небом, что приобретает багровый оттенок, бросая на землю такие же кровавые тени: — Ты не запер дверь. Ветки хрустят и падают к их ногам. Кайло целует крохотные веснушки у основания шеи, наслаждаясь их видом и вкусом — чуть солоноватым и горьким вкусом чужой кожи. Хакс вздрагивает, открывает глаза, беспокойно дергается на месте, все ещё остаточно связанный с той, другой реальностью в своей голове и тяжело выдыхает. Рен повсюду. Его руки под рубашкой опускаются сверху вниз, оглаживая участок скрытой под бинтами кожи — невероятно горячий, и прижимая ладони к низу живота, путаясь в густых лобковых волосах цвета свежей ржавчины. Хакс слышит звон крохотных колокольчиков и переливы продольных металлических трубок, стучащих друг о друга. Теплый летний ветер бьется в деревянные створки и ласково касается босых ног. Темно-синий, почти черный, мешается с цветом созревших персиков, пока Рен сцепляет пальцы на члене Армитажа, оттягивая крайнюю плоть с головки. Шепот над ухом тяжелый, густой и такой же чёрный, как мазут: — Будь Верховным Лидером. Стань Королём, и я положу весь мир к твоим ногам. Переливы колокольчиков в тронной зале. Чистейший белый на темно-красном и тягучем чёрном. Мундир и золотой венок Цезаря. Это будущее было похоже на мутное озеро без дна, в которое Рен настойчиво пытался Хакса опустить. Он давит, направляет, подталкивает, пока зелено-коричневая вода с наполнением из крохотных белых частиц не вберет в себя всего генерала, проглотит и опустит его как можно глубже. У воды вкус плесени, чуть сладковатый, чтобы снизить боль — анестетик, проступающий под кожей в венах, проникающий по узким стенкам в само сердце. Это оскорбление. Обоюдные уступки запутавшихся детей, благодаря которым Рен всё еще был жив, а Хакс представлен под главенствующую роль во всем ордене, если того пожелает. Ему невыносимо осознавать, что без рыцаря уничтожить Сноука было бы невозможно. Приблизиться к мечте, которая была вероятно и вовсе не его — никак. Он бы не смог. И даже белые следы от былых шрамов на спине не могли бы доказать обратное. Кайло тянется к губам, смазано целуя уголок рта и устав балансировать на краю невероятно узкой для них двоих кровати, нависает над рыжим мужчиной сверху, упираясь ладонями по обе стороны от его головы. Хакс разворачивается к нему лицом. Рен выглядит больным не меньше, чем сам Хакс, скованный своими переживаниями и болью. Темные круги под глазами, сетчатый пластырь на переносице с проступающей под ним кривой костью, растрепанные вьющиеся волосы, свисающие вниз. Он пахнет, как пороховая бочка, а на ощупь как самый мощный из всех тепловых генераторов — как сердце корабля, искрящееся под высоковольтным напряжением. Хакс кладет ладонь на массивную грудь и Рен склоняется вперёд, глубоко целуя генерала в раскрытые губы. Армитаж слишком устал, чтобы драться. Но это было бы хорошо — сжать кулак и пройтись костяшками по крупным чертам лица Кайло, снова сломать ему нос и услышать характерный хруст и яркий, болезненный стон. Едва губы мужчин сплетаются друг с другом, как щелчок предохранителя бластера бьет рыцаря в висок. Армитаж не хочет драться, верно. Но никто не говорил, что драка должна быть только на кулаках — как и все офицеры, мало-мальски страдающие паранойей, он держит под своей подушкой бластер, заряженный на максимум, чтобы применить его тогда, когда посчитает нужным. Рен напрягается — рыжий может ощущать это по тому, как быстрее бьётся чужое сердце под ладонью, перестукивая со скоростью вагонетки, разогнавшейся в старой шахте и готовой вот-вот сорваться с обрыва. Но несмотря на это, Кайло продолжает целовать — медленно и настойчиво, цепляясь языком за язык, смешивая слюну и сталкиваясь зубами, прикусывая губы генерала на той грани, когда уже больно, но недостаточно для того, чтобы запротестовать. Хакс безнадежно тычет дулом бластера в его висок. Генералу сладко и горько от поцелуя, и кисло от чужого дыхания. Глаза блестят, как гладь воды в лунном свете, и палец чуть надавливает на курок. Хакс шепчет, облизывая губы: — Я позволил тебе жить, помнишь? А ты продолжаешь играть с огнём, глупый мальчик Бен Соло. Лицо Рена, полуобнаженного, беззащитного и по-детски открытого слегка дергается. Хакс видит, как оно расплывается в поистине неприятной и пугающей усмешке, как стекленеют глаза от ярости — что-то тёмное, видимо истинно наследственное от Дарта Вейдера проскальзывает в них и отражается в сердце Хакса трепетом. В случае чего стоит лишь спустить курок, но рука начинает предательски подрагивать. Рен застывает на несколько мгновений, а затем меняет положение — нарочито медленно выпрямляется, садится на ноги Хакса и отклоняется назад, от чего генералу приходится приподняться, чтобы следовать за ним и ни на секунду не выдавать дрожь, переходящую от рук на всё тело. Дуло к виску еще плотнее, напряженнее. Кайло смотрит в глаза. Неотрывно, яростно — тянет руки к брюкам Армитажа и резко срывает их вниз, обнажая переплетения вен под тонкой кожей, и рыжие волосы, тянущиеся от пупка на лобок. Тело Хакса бьет всепоглощающая и неуютная дрожь. Ему страшно. Ему страшно от этого темного, по-настоящему безумного взгляда, от этих резких, грубых движений, в которых видится неведомая сила, способная сломать его, как куклу. Даже в этом положении, когда всё кажется подконтрольным, Армитаж чувствует горлом, руками и отнимающимися ногами — ничего не будет под контролем. Он чувствует это в том, как тяжелые теплые камни опускаются на дно живота, от чего член дергается, вбирая в себя кровь и стопорится из-за ширинки, роняя несколько капель прозрачной смазки. Даже если он станет Верховным Лидером — ничего не будет его. Потому что Рен сильнее, и в любой момент может отнять это. Потому что Хаксу нравится, когда им владеют, когда его подчиняют. Как бы он не отрицал этого, как бы не скрывался в центре свирепой бури. Рыцарь опускается ниже, перемещая ноги на пол, опускаясь на колени и обхватывая чужие бедра руками — сжимает до боли, синяков и гематом, которые словно бы вот-вот проступят под широкими подушечками цепких пальцев. Хаксу кажется, что Рен способен вырвать его бедренные мышцы, просто зацепив их этими пальцами. Длинными, крупными, сильными. Губы Кайло вытягиваются и он, не отрывая взгляд своих черных глаз от лица генерала, выдыхает воздух на головку покрытого венами детородного органа, оказавшуюся прямо перед его лицом. Хакс вздрагивает и скалится, но Рен и не думает медлить — заглатывает полутвёрдый член ровно на половину и сжимает его губами, чтобы начать ласкать языком. Армитаж давится воздухом, что вбирал в легкие. Рука, дрожащая от напряжения готова сорваться — выпустить бластер из деревенеющих пальцев или нажать на курок, и тогда кровь и мозги Верховного Лидера Рена окажутся на соседней стене. Роспись рубиновых капель отлично подойдет к отвратительному минимализму окружающей обстановки. Это бы решило большинство проблем. Проблему страха, нерешительности, проблему неестественности и вычурности взаимодействия между генералом и рыцарем. Одно нажатие на курок. Кайло интенсивно сосёт, вдавливая свой язык в плоть, что становится всё твёрже и горячее под его губами — облизывает выход уретрального канала, сдавливает меж губ венчик головки и короткую уздечку. Хакс жмурится, запрокидывая голову, ощущая этот остервенелый акт болезненного удовольствия всем своим встрепенувшимся нутром. Воздух в комнате иллюзорно сгущается, становится суше и жестче — Хакс дышит чаще и вдавливает бластер в голову рыцаря сильнее, поджимает пальцы ног каждый раз, как Кайло поддается вперед, от чего весь член погружается в теплое и вязкое от размазывающейся слюны горло. Просто избавиться от Кайло Рена. Прямо сейчас, без сожалений, без сомнений. Толкнуться бедрами навстречу, кончить и сомкнуть палец на курке, размазывая кровь несуразного мальчишки и собственное семя в дуэте, что будет цветом клубничного йогурта. От этим мыслей член стопорится сильнее, вдавливаясь в небо рыцаря, принимая форму тянущегося обратно к животу крюка, тонкого и упругого. Хватка рук, прежде казавшаяся каменной, как и торчащий член, ослабевает, и Хакс поддаётся бедрами навстречу рту партнера, вколачиваясь в горло и минуя язык. Вот тебе и контроль над эмоциями, Армитаж Хакс. Оружие соскальзывает от сильного удара руки, летит куда-то на пол и глухо стучит о вентиляционную решетку. Возбуждение, сковывающее по рукам и ногам, сменяется куда большим и куда более реальным страхом. Рен моментально меняет положение — набрасывается на Хакса сверху — он изгибается, запрокидывает голову — как неосторожно, ведь Кайло тут же впивается зубами в основание шеи, как жадный кровопийца, кусает и целует эту нежную кожу, покрытую темными пятнами, по форме напоминающими человеческие пальцы. Он напоминает о том, о чём Хакс и так знает. Доминирует, подминает под себя, наваливаясь всем весом, от чего больные ребра генерала снова трещат, как старые деревянные доски. Армитаж всхрапывает, болезненно и одновременно возбужденно стонет, тянет руку вниз и впивается пальцами в выпуклость на штанах рыцаря, срывая у того не менее болезненный стон. Есть что-то унизительное в том, как Рен трется своим стояком о бедро рыжего, трахая ногу, как несуразная собака. И есть что-то невыносимо притягательное в том, как Кайло хрипит и стонет над ним, поддаваясь быстрым движением тонких пальцев генерала, прощупывающих влажный от смазки член через мешающуюся плотную ткань. Хакс хочет смеяться. Ему правда смешно. Он хочет смеяться, вгрызаться в чужое плечо до рубиновых капель и дрочить рыцарю на открытую, не чувствуя никакой преграды под своей ладонью. Ему хочется толкаться бедрами вверх, размазывая по животу Рена свой белесый предэякулянт и слышать недовольное рычание в ответ на эту безобидную шалость. Глаза Кайло, все такие же темные и яростные, смотрят на него напряженно даже когда рыцарь сцеловывает с груди Армитажа пигментные звезды, рыщет губами по острым плечам и выдыхает воздух на старые шрамы, что цвета извести. Он смотрит даже тогда, когда Хакс невесомо касается нити шрама на лице Рена и трётся переносицей о костяной выступ подбородка, медленно целуя основание шеи. В этой темноте чужих глаз Хакс чувствует шторм, что был для него чем-то сродни благословению и проклятию. Этот уютный, смертоносный шторм, у которого, без сомнений, глаза Кайло Рена.