S.O.V.

And how Was I to know I'm not strong? I should have saved you. And oh I hope you know That you're my home, But now I'm lost, so lost. Brighton — Forest Fire.

— Ты слишком строг к нему. Прошло около недели после того злополучного собрания кураторов. Обида слишком сильно въелась в грудь Томаса, отчего он категорически отказывался поддерживать любой диалог с Митчем. Поэтому он собрал все свои немногочисленные пожитки, в том числе и глубоко замурованные шприцы с антидепрессантами, и на некоторе время переметнулся в затхлую комнатушку Минхо. Бегун вкалывал капсулы только когда его друг надолго скрывался в ванной по утрам или уходил на длительные миссии, что случались довольно нередко, отчего запасы жизненно важных препаратов изрядно истощились. Именно поэтому сейчас, когда они не спеша прогуливаются по коридорам больничного госпиталя, Мин искоса и слегка взволнованно пялиться на неестественно бледное лицо Томаса. — Он профукал свой единственный шанс получить повышение и практиковаться в новых нестандартных случаях, тем самым повышая свою квалификацию. — Его слова звучат, словно жалоба обиженного ребёнка, у которого безжалостно отняли конфетку. — А тебе-то какое дело до его квалификации? — Он мой брат. К тому же, может мне достался бы какой-нибудь маленький кусочек из этого сладкого вишневого пирога. — Куратор облизнул свои сухие бледные губы, как бы наслаждаясь приятным послевкусием кисло-сладкой начинки лакомства. Получилось довольно двусмысленно, поэтому Минхо скривил презрительную гримасу. — Не делай так больше. — Томас обиженно фыркнул, но всё же улыбнулся. Флуоресцентные лампы пугающе мигают, но друзья уже давно привыкли к ним. В госпитале стояла привычная суматоха: медсестры и врачи бегали, разнося препараты и капельницы, отчего Томас с привычной теплотой вспомнил свои деньки реабилитации. Только сейчас всё намного лучше — он встретил Минхо, с которым начал тайную операцию по поискам старых друзей, обзавёлся братом (их недавняя ссора не в счёт), открыто любезничает с остальными кураторами и другим персоналом. Жизнь налаживается. Если не брать в расчёт колючее, слово кусты шиповника, прошлое, горечь которого огромным свинцовым комом сидит в солнечном сплетении. «— И всё же, что ты чувствовал к Ньюту?» Они часто с Минхо разговаривают об этом, вспоминая всё до последних мелочей, заставляя тёплых пушистых котов согревать их души. И Томаса это устраивает. «— Не знаю… Думаю, я любил его…» Но он не смирился. И никогда не сможет. Прозрачная дверь одной из палат с лёгким дуновением открылась прямо перед глейдерами и из неё вывалились два дерущихся тела. Томас невольно вздрогнул, узнав в одном из них куратора по имени Ник. «Второй — явно недавно очнувшийся пациент.» Новенький верхом сидел на кураторе, избивая его и крича что-то невнятное и нечленораздельное. С лёгким шоком и испугом младший Паркер повернулся к Минхо. — Зови других спасителей. Срочно! Не медля ни секунды, Мин растворился в воздухе, как по взмаху волшебной палочки. Томас моментально спихнул пациента с Ника, вмешиваясь в драку, отчего сам повалился на пол, пачкая халат, и отхватил пару синяков от этого, казалось бы, хилого парня. Его крики больше походили на рыки дикого зверя, нежели на человеческую речь, но одно Томас уловил чётко: «ПОРОК», сказанное триллион раз с такой злобой и ненавистью, что куратор вспомнил свой первый день здесь. Костлявый парниша воспользовался ступором брюнета и перевалил его, оказавшись сверху, как наездник. И первой мыслью Томаса было то, что он слишком заигрался с антидепрессантами и что мозг нагло обманывает его, снова и снова заставляя маленький мягкий комочек надежды поселиться внутри, словно кнопка «повтор» где-то запала. Кажется, пациент, которому зрение Томаса пририсовало лицо давнего погибшего Ньюта, так же уставился с потрясением, пока новоприбывшие спасители не стянули его с куратора и не поволокли обратно в палату. Паркер поднялся, игнорируя только-только подошедшего Минхо и бегом направился в ординаторскую. За ним никто не последовал, а помещение оказалось пустым. Хвала богам! Руки трясутся в истерике, а сердце настолько бешено колотится, что, кажется, готово жить своей отдельной жизнью. Томас роется в аптечке, чуть ли не крича от досады, когда не может найти нужный препарат. Бефол, где же ты? Он открывает другой ящик, но там тоже пусто. Вытряхивает третью коробку на стол и рыскает так, что антибиотики сыпятся на пол. Нашёл. Амфетамин. Ай, тоже сойдёт. В куче хлама он находит шприц, втягивает содержимое маленькой стеклянной баночки, и зажимает его между губ, попутно, руками закатывая рукав халата. Томаса всё ещё трясёт, будто его сослали в Арктику замерзать насмерть, но он каким-то чудом нащупывает синюю полоску вены и аккуратно вводит туда иглу. Облегчение и спокойствие. Да, они самые. Только окутанные темнотой и пустотой заставляют разум Томаса забыться. И он теряется в одинокой, пустой глуши своего сознания, казалось, на целую вечность.

***

Он открывает глаза. Снова. Черт, Томас уже сбился со счета сколько раз просыпался в этой холодной мертвой атмосфере больничной палаты, с вечно пикающими датчиками пульса и старой доброй подружкой-капельницей. Нет, он определённо не соскучился. — Ох, черт. Живой. — Облегчённый вздох Митча заглушил ритмичный бит приборов, капельницы и сердца Томаса. Вот он, здесь, совсем рядом, привычно сидит по правую сторону, его волнение прет со всех щелей и лазеек, но Томас не ощущает жгучее чувство обиды в солнечном сплетении. Лишь в горле слабо першит, а голова слегка кружится, что кажется, словно ты танцуешь вальс на балу с придворной дамой. — Я бы велел тебе отлежаться как можно дольше и замучил бы нотациями о вреде амфетамина, но Минхо заждался тебя «по срочному делу». — Доктор Паркер говорит в такой лёгкой привычной для себя манере, показывая в воздухе кавычки. — Что случилось? — Томас еле выдавливает из себя этот вздох, мышцы языка не поддаются командам. — Думаю, ты должен сам его увидеть… Белые коридоры как обычно заполнены толпой народа: кто-то снуёт туда-сюда без причины, кто-то раздаёт препараты, кто-то охраняет палаты, а кто-то, как Томас, снуёт за куратором по бункеру, волоча за собой капельницу, прикрепленную к шаткому штативу. Как бы глейдеру не хотелось чувствовать тревогу или волнение, коробок со всеми чувствами и эмоциями словно обокрали, оставив лишь тяжёлое медное безразличие, что стоит поперёк горла и затрудняет дыхание. Митчелл остановился около одной из стеклянных дверей, ведущих в палату. Томас встал рядом, с секунду не решаясь заглянуть, но когда брат одобрительно пихнул его в бок, тут же поднял взгляд. Рядом с больничной койкой прямо спиной к двери сидел Минхо, на удивление спокойный и расслабленный (Томас понял это по опущенным ненапряжённый плечам), а на измятой постели лежал тот самый взбунтовавшийся пациент. Действительно, похож. Худое бледное лицо с торчащими, словно лезвия, скулами, безжизненные тени залегли под красивыми карими глазами, сухие обветренные губы кривились в подобии улыбки, блондинистые пряди спутались в мягкой шевелюре, прямые чёткие черты исхудалого тела, торчащие кости под белой кожей, словно мышц на них никогда и не было. Всё такой же печальный и прекрасный, словно олицетворение анорексии. — Я окончательно рехнулся или амфетамин всё ещё бушует в крови? — дыхание Томаса оставляет матовый след на стеклянной двери. Он, словно заворожённый и очарованный, не может оторвать взгляд. — Сейчас узнаем. — Митч провёл ключом-картой по приёмнику, заставляя дверь открыть проход для бывшего бегуна, но последний, словно напуганная лань, сделал несколько шагов назад, чуть не наткнувшись спиной на одного из врачей, что нёс анализы в лабораторию. Взгляд Минхо и пациента сконцентрировали взгляды на Томасе, отчего тот ещё с секунду не решался шевелиться, надеясь, что всё-таки получится раствориться в воздухе, ни оставив не единого следа. Следующие пять секунд Том помнит плохо. Он лишь каким-то чудом очутился в палате, а прозрачная дверь покорно закрывалась за Минхо. Кажется, он что-то говорил. Но не суть. Глейдер осторожно взглянул на блондина — тот всё ещё отрешённо пялился на пустующий стул, где совсем недавно сидел спаситель. — Я думал, что ты мертв. — У Томаса першит в горле ядовитый комок желчи. — Я тоже так думал. — Ньют переводит взгляд на брюнета, и последнему показалось, что тот не рад его видеть. Паркер хватает штатив, направляется к стулу и садится рядом с койкой, замечая, как аккуратно давний друг следит за его действиями, заостряя внимание на капельнице. — Что это? — Сдавленно спрашивает он, и Томас наконец-то улыбается. — Из меня пытаются вывести наркотик. Уголки губ блондина всё же дрогнули. — Выглядишь паршиво. — Ты не лучше. Говорят так спокойно и умиротворенно, словно эта обыденная беседа за чашечкой кофе, хотя они не виделись почти два года, а один из них, по сути, был мертв. Томас сдавливает яростное желание коснуться волос или руки Ньюта, пытается не кинуться на него с объятиями. Эти порывы настолько безумно тяжело сдерживать, что кости начинают ныть и зудеть, а с глаз чуть ли не льются слезы. — Мне Минхо всё рассказал. — Сейчас его голос мягкий и тёплый, как в ту ночь в Глейде. — Что рассказал? — Всё. — Блондин делает акцент на этом слове, что мембрана судорожно вздрагивает от тембра серьёзного голоса. Томас смотрит ему в глаза и понимает: Ньют действительно знает всё. О ПОРОКе, о его же коме, о антидепрессантах, о S.O.V., о чувствах Томаса. Он мысленно чертыхается и жалеет, что вообще не закололся до смерти. — Ты должен прекратить. — Они не виделись два года, а он думает о каких-то наркотиках? Какого хрена? Томас пропускает его слова мимо ушей. — Ты не так должен был всё узнать. — Лицо заливается румяной краской, словно яблоко на ветке — кисло-сладким соком. Брюнет потупляет взгляд и теребит в руках трубку капельницы. Он чувствует как на его руку ложится тёплая и мягкая ладонь. — Мы поможем тебе, Томми. — Ньют улыбается так ярко и солнечно, как не улыбалась даже Инна. — Ты действительно живой. — Голос дрожит, а он до сих пор не может поверить. — У мертвых людей губы холодные. — Блондин поднимается на локтях. Смотря в упор, он притягивает Томаса ближе к себе, заставляя поцеловать. И тот счастливо улыбается, шепча тихое и сдавленное «Тёплые…».