Кацудон, ты только не влюбляйся в него, ладно?

Банкет в честь завершения соревнований. Поперлись все, и Юрка тоже пошел. Вырядился в строгий костюм. Точнее, Яков с Лилией запихнули его в костюм. Черт. Галстук сраный шею сдавливает, пиджак — плечи. И брюки неудобные! Туфли так вообще — ад! Даже уебать никого не получится, ткань по швам пойдет, блядь. А что самое главное — нет любимого капюшона. Ну вот какого хуя? Все поздравляют, все обнимают. По плечам хлопают. Свалите, мрази! Сейчас бы ткань натянуть по самые глаза и из-под нее наблюдать. Но нет же. Не выйдет! Срань господня. Кое-как отделавшись от всеобщего внимания, Юрка таки сваливает ближе к столам. Придирчиво осматривает маленькие канапешки. Не дедушкины пирожки, но тоже пойдет. Юрка запихивает одну в рот. Целиком. Чувствует, как тает масло, как лопаются кругляшки красной икры, выплескивая на язык солоноватую жидкость. Кайф! И тут опять на плечо ложится чья-то рука. Юра вздрагивает. Давится. Начинает кашлять, кто-то лупит его по спине. Вроде полегчало. Юрка опускает взгляд на обплеванный собой же галстук. Ну бля-я-я! Вот какая сука?! — Поздравляю. Я и не сомневался в твоей победе. Точно воин! Юрка наконец оглядывается. Видит Отабека. Раздражение как рукой снимает. Улыбается. Берет салфетку и оттирает галстук от пережеванной канапешки. Мерзость какая! А после втихую умыкает два бокала шампанского. Один протягивает другу. До сих пор перекатывая в мыслях это странное слово — «друг». — За меня? — За тебя! Отабек тоже улыбается. Хрусталь соприкасается. Звенит. Шампанское пузырится на языке. Немного щиплет горло. Юрка не пьет же совсем. Не Никифоров ведь. Кстати! Юра осматривает просторный зал. Скользит взглядом по присутствующим и наконец находит. Кацуки стоит у одной из стен. От столов подальше и от алкоголя. Правильно. Юрка помнит твое пьяное шоу! Плисецкий продолжает рассматривать Юри. Внимательно. Взглядом прожигает. Шампанское в бокале заканчивается, а Юра все смотрит. Долго-долго. И только под конец замечает, что Кацуки невесело. Чего так? Серебро, конечно, не золото, но ты ведь и так прыгнул выше головы! Разве нет? Расслабься, Кацудон, мы с тобой еще посоревнуемся! И с Виктором тоже. Или хуйня в другом? Юрка отслеживает взгляд Кацуки. А там Виктор. Кажется, уже в говно. Обжимается с Джакометти. Пьет с ним на брудершафт и присасывается к смуглой щеке. Юрка передергивается. Фу. Гадость какая. Засосались бы еще, долбоебы... Че, серьезно?! Юра немного в ахуях. Тычет локтем в бок все еще стоящего рядом Отабека. — Нет, ну ты видел? Шлюха старая, совсем поехал уже! Отабек хмыкает. Юрка отворачивается и тырит второй бокал. Это надо запить, в любом случае. В голове начинает мутиться. В мозгах, кажется, тоже пузырики лопаются. В глазах все едет. Вот же пиздец! И это еще что! Юрка только потом понимает, что Отабека нет рядом, и что он сам уже около Кацуки. Сжимает крепко его плечо и шипит в лицо, что предупреждал! Злость булькает внутри, подобно шампанскому, и Юра не знает, на кого он злится. На Виктора? Возможно. Потому что Кацуки уставший. Потому что Кацуки расстроен. Потому что Виктору весело с Джакометти. Кстати, где эти двое? Плисецкий быстро оглядывает зал. Не находит. И широко улыбается. Смотрит в лицо Юри. Держится за его руку, потому что шатать начало, и ухмыляется. — Свинья, я же говорил тебе, не влюбляйся, и почему ты такой тупой? Юри молчит. Плисецкий оставшейся частью мозга, пока еще не тронутой блядскими пузыриками, понимает, что творит какую-то хуйню. Определенно. Отталкивается от Кацуки и, стараясь держать себя в вертикальном положении, идет к выходу. Перед глазами все совсем кружится. К горлу подкатывает. За дверями зала Юрка блюет в цветочный горшок. А вот это точно жопа! Главное теперь, добраться до своего номера и чтобы никто не заметил. По пути Юра тормозит еще у пары горшков, еле сдерживает себя в лифте, когда кабина сначала дергается и едет вверх, а после, так же дергаясь, останавливается. В ушах звенит, в желудке атомная война, к горлу опять подкатывает. Отметил свое золото, молодец, хуле... А утром совсем хуево. Юрка просыпается на холодном кафеле. С трудом отдирает башку от ободка унитаза. В глазах темнеет, внутри черепной коробки запускают салют. Ебашит так, что Юрка со стоном растягивается на полу. Прижимается лбом к плитке. Прохладная. Заебись. Обводит языком пересохшие губы. Морщится. Блядство. Пить-то как хочется. Но для этого нужно встать. Под натиском все еще туго соображающего мозга Юрка смотрит на туалет, он рядом, там есть вода... Совсем ебнулся? Ощущая себя конченым Никифировым, Юрка кое-как поднимается с пола. Держась за раковину, жадно глотает из-под крана. А после, шатаясь и подвывая, плетется в комнату. Голова болит, тело болит, живот болит. Переход в ислам кажется теперь все более хорошей идеей — мало того что свинину жрать нельзя, так и бухать тоже. Аллах увидит — накажет. Хотя Юрка сам себя уже наказал. Пиздец просто! Юра тормозит посреди комнаты. Несколько раз моргает. Вспоминает, как выбрался из банкетного зала, потом вспоминает, что было до. Да ну нет... Нихуя... Плисецкий, об бортик башкой вроде Кацуки уебался, так какого хуя ты-то вытворяешь? Под похоронный марш, играющий в голове, Юрка таки добирается до кровати и падает кулем. Нос плющит об матрас. Дышать нечем. Но Юрка не шевелится. Юрке хочется сдохнуть. Но пока еще рано, слишком рано. Скоро Юрка узнает, что Виктор и Юри собираются выступить на выставочном мероприятии с парной программой. Плисецкий лишь машет на это рукой. Только внутри злость опять клокочет, но Юра дает ей с кулака по морде, чтобы успокоилась. А потом с каким-то злорадством наблюдает, как между Никифоровым и Кацуки пролегает трещина. Витя, а ты думал, так просто будет? И тренер и фигурист одновременно? Ты думал, Яков будет жопу подтирать вам обоим? Не-а. Вот Виктор и зашивается. А еще психует посильнее Плисецкого, потому что форму потерял, потому что прыжки не выходят и потому что, кажется, коньки уже не являются продолжением ступней. Но Виктор не сдается, Виктор взял себе в помощь Кацуки. Потому что Виктор любит удивлять, потому Виктор выйдет на лед в парном катании, чтобы все охуели. Только Виктор не знает, что на деле все будет так сложно. Плисецкий день за днем с ухмылкой наблюдает за их тренировками, сам тоже иногда выходит на лед. И более того, сам помогает Кацуки. Зачем? Да потому что скучно и делать нехуй. И потому что Никифоров истеричка ебаная. Единственное, с чем Плисецкий помочь не может, это поддержки. Потому что Кацуки он не поднимет, никак. А жаль... Последнюю мысль Юра шлет нахуй и больше никогда про нее не вспоминает. И так же старается не думать, почему так хочется уебать Никифорову по морде, когда тот в очередной раз не справляется. Когда Юри падает на лед и шипит от боли. На самом мероприятии Плисецкий не присутствует, он улетает за несколько часов до начала с Лилией в Москву и уже там, дома, заперевшись в своей комнате, смотрит выступление в интернете. Все прошло гладко. Никифоров снова в топе, Никифоров снова вернулся и Никифиров снова удивил. Только вот, Кацуки, ты ведь понял, что хорошо уже не будет, да? После приходится снова попрощаться с дедой и лететь в Питер. Тренировки не ждут, и пусть Плисецкий хотел бы еще немного побыть дома, но все же в Питере есть кое-что, из-за чего Юрка собирает манатки со скоростью света. Да-да, чертова свинья в Питере и тренироваться они будут теперь все вместе. Здорово, нахуй, просто заебись! И Юрку почему-то не смущает, что в его голове это звучит без сарказма. Юра не замечает, как со временем перестает называть Кацуки Кацудоном и зовет исключительно по имени. Зато начинает ржать, когда на очередной тренировке Юри, падая в десятый раз, с сильным акцентом и досадой выкрикивает: блиадь. А потом краснеет и, смущаясь, извиняется. Юрка утирает слезы и хлопает Юри по плечу. Он его еще и не тому научит, ага! Еще Юра не замечает, что все чаще Юри на тренировках крутится вокруг него и как сам Юра бесится, когда Кацуки ближе к Виктору. Но последнее случается все реже, ибо Никифоров до сих пор не может окончательно вернуться в форму, а потому срывается в основном на Кацуки. Кацуки из-за этого расстраивается все больше, но виду старается не подавать. А Юрка радуется и злится одновременно. Потому что трещина между этими двоими продолжает расти. Расходится, становится шире и пускает еще миллиард микротрещин во все стороны. Бля, Кацуки, такими темпами скоро Юрка в свои пятнадцать станет твоим тренером. А там и до парной программы недалеко. Тьфу, нахуй-нахуй! Март приходит как-то неожиданно, а вместе с ним и шестнадцатилетие Юрки. Сначала он хочет свалить в Москву, но в последний момент передумывает. Вместо этого он с Юри едет в оптику, покупать новые очки. Уже третьи, кстати. Ну просто потому что Никифоров опять же долбоеб! Притащил японского фигуриста в Россию, а здесь, между прочим, не все рады перспективе тренироваться в его компании. Вот и гадят исподтишка. Юри на это лишь вздыхает, а Юра молча скрипит зубами и сжимает кулаки. Но на этом все. Потому что заступаться за Кацудона он точно не будет. Вот еще. А после они устраиваются в ночном кафе, в который их затащил Виктор. Отметить же надо, епт! Правда, кому оно надо? Ибо Юрке нахуй не сдалось! Он, заебанный, сидит за столиком, потягивает сок из стакана и ковыряет ложечкой кусок торта. Хрень какая-то, крема слишком много, да и вообще не лезет. Юра бы сейчас лучше кацудона навернул. Точнее, нет, он хотел сказать, дедушкиных пирожков. Кацуки рядом сидит с таким же стаканом сока и смотрит, как планомерно нажирается Виктор. Пиздец, весело. Охуенный праздник! Юрка просто в восторге! И с каждым часом становится все пиздатее. Подтягивается Мила, еще несколько ребят. Юрка не совсем понимает, с какого хуя праздник у него, а бухают все, кроме него. Но потом вспоминает утро в обнимку с унитазом и заказывает себе еще сока. Витаминчики, нахуй, для организма полезно. Когда время приближается к двенадцати, Юрка, давя зевок, наблюдает за Виктором, которому пиздец как хорошо! И которого Кацуки пытается отговорить от танца на шесте. Хорошее кафе, Юре нравится! Особенно, когда Никифиров на русском посылает Юри нахуй и снимает золотое кольцо, заявляя, что с ним неудобно. Правда, при этом Юрка улыбаться перестает. Вот это, блядь, поворот. Вот это, ебать, заявление! Юра тут же вылезает из-за стола и быстро подходит к Кацуки. Тот пугающе бледный, а еще глаза блестят. Заебись, отметили! — Не смей реветь, не позорься! Юра хватает Кацуки за руку и тянет к выходу. Пожалуй, эта днюха будет за счет Никифорова. На улице Кацуки резко останавливается. Юра смотрит, как он нервно стаскивает со своего пальца золотой ободок. И разглядывает уже два кольца, лежащих на ладони. Да выкинь их, нахуй! Думает Юрка, но вслух не произносит. Кацуки же сжимает ладонь и засовывает в карман куртки. — Уйёбок! — тихо слетает с его губ. Плисецкий отворачивается, чтобы снова не заржать. Бля, Юри, ты, пиздец, как быстро учишься! — Да ваще пидор! — Пьидор? — Юри повторяет полувопросительно. Плисецкий не сдерживается и начинает угорать, складывается пополам и держится за Кацуки, дабы не наебнуться. Ох, Юри, ты охуенный, знаешь? На этой мысли Юрка резко выпрямляется. Отдергивает свою руку и хмурится. — Юри, надо нажраться! Просто пиздец, как надо! Плисецкого теперь даже белый друг не пугает. Срать вообще. Тем более, тут трагедия. Ибо трещины уже просто неебовые, и даже слышно, как все с грохотом разваливается на куски. Хороший день рождения, главное, чтобы в традицию не вошел! Интересно, а с коньяка унесет быстрее?