Во что играют Боги

"Если я умру на твоих руках, Ты меня оплакивать не спеши. Как могу уйти, возвратиться в прах, Не насытив глаз, не смирив души?" Мельница "Если я умру".

Ближе к полудню вокруг арены Драконьей школы собрались все жители Берка. Иккинг, чувствуя на себе любопытные взгляды соплеменников, подумал, что предпочел бы обойтись без зрителей. — Экая невидаль — хольмганг! — недовольно бубнил он себе под нос, вслед за отцом проходя под поднятой решеткой ворот, ведущих к месту поединка. — Им что, заняться больше нечем? Зима на носу, лучше бы провизию готовили или хворост собирали! —Не ворчи. Это первый раз, когда тебе бросили вызов из-за женщины. И народ вправе посмотреть, как их будущий вождь будет защищать то, что дорого ему. Ну, — хмыкнул Стоик, — и это хороший повод немного развлечься. — А почему народ всегда развлекается за мой счёт? — язвительно спросил парень, в очередной раз проверяя, прочно ли затянуты ремни на броне. — И откуда, интересно знать, все вообще прознали об этом? — Это Сморкала с близнецами постарались. Листовки расклеены по всему острову и не читал их, пожалуй, только слепой и ты. Я захватил для тебя одну. Иккинг пробежался глазами по рунам: «Завтра в полдень в Драконьей школе Иккинг Ужасный Хэддок III насмерть сразится с вождём Фъёргарда Эретом Отважным. Победитель в качестве виры получит Астрид Бесстрашную Хофферсон». — Наверняка эти деятели ещё и тотализатор организовали, — фыркнул парень, прислоняясь к стене и прикрывая глаза: бесонная ночь давала о себе знать.— Интересно, каковы ставки? Один к пяти или один к десяти? — Тебе действительно интересно? — удивился Стоик. — Должен же я знать, насколько в меня не верят, — криво улыбнулся юноша.       — Один к двадцати, — отвел глаза вождь.       — Серьёзно?! Один к двадцати? — приоткрыл глаз Иккинг.— Интересно, нашёлся ли на острове хоть один смельчак, рискнувший поставить на меня хотя бы эйр?       — Ну, Плевака и я, например, ставили на тебя. И не потому, что ты мой сын, а потому что я уверен в твоей победе.       — Спасибо, пап.       — Приветствую тебя, Стоик. Ну что, Иккинг, давно ждёшь? Так не терпится подраться? — раздался насмешливый голос Эрета справа. Он уверенной неспешной походкой подошёл к сопернику. Его сопровождал высокий черноволосый воин, который нёс два оговоренных условиями щита и боевой топор.       — И тебе доброго дня, Эрет. Напомню, что это ты бросил мне вызов.       — И ещё не поздно объявить мировую, — добавил Стоик.       — Хольмганг не состоится лишь в том случае, если твой сын уступит мне свою жену, — лениво процедил мужчина. — А поскольку он этого не сделает…       — Да я лучше умру! — запальчиво ответил юноша.       — Малыш, тебя не учили, что перебивать старших нехорошо? — ехидно спросил Эрет у парня.       Иккинг только крепче сжал гарду меча, понимая, что противник специально его дразнит.И куда делся его вчерашний понимающий собеседник?       — Не переживай: я предоставлю тебе такую возможность чуть позже, а сейчас продолжу, ладно? Так вот, уважаемый Стоик, поскольку этого не будет, девушка в честном поединке достанется сильнейшему, то есть мне, — закончил свою хвастливую речь мужчина и, взглянув на небо, добавил:       — Почти полдень.       Готи уже заканчивала чертить вторую границу вокруг распростертой на камнях старой кожи яка, когда мужчины подошли к ней. Целительница, увидев их и недовольно поджав губы, принялась быстро писать на специально для этого рассыпанном песке.       — Ваша готи нема? Но как она тогда лечит, если не может произнести и слова?! — громким шепотом спросил Эрет у Иккинга и тут же получил несильный, но болезненный удар по лбу клюкой. От неожиданности мужчина ойкнул и с укоризной покачал головой:       — Мог бы и предупредить, что она… такая.       Иккинг, не сдержав—таки вырвавшийся наружу смешок, — уж больно забавно выглядел Эрет, потирающий лоб, — в свою очередь тоже схлопотал от готи очередную шишку. Старушка сердито ткнула острым концом посоха в начертанные знаки и демонстративно отвернулась. Четыре головы заинтересованно склонились над письменами. «Нет большего бесчестья, чем убить друга».       — Готи, Вы против того, чтобы мы дрались? — напрямую спросил Иккинг. «Вы должны драться не друг с другом, а плечо к плечу против истинного врага», — последовал ответ.       — У меня нет выбора, мудрейшая. Я должен это сделать, — твёрдо произнёс Эрет. «Подумай хорошенько и поймёшь, что не прав. Твою боль можно излечить и лекарство находится ближе, чем ты думаешь. Вождь защищает свой народ любой ценой, но честь дороже жизни».       Выцветшие, некогда голубые глаза пожилой женщины смотрели на него с сочувствием.       — Но не жизней сотен людей, доверившихся мне. Не отговаривай меня, это пустая трата времени, мудрейшая. Пора начинать.       Готи вздохнула и, покачав головой, жестом обвела огороженную площадку.       — Положите оружие на землю. Пока я напомню правила, готи проверит его на наличие неожиданных «сюрпризов», — сказал Стоик. — Итак, поединок один на один до первой крови на земле.       — До смерти или пока один из нас не признаёт себя проигравшим, — поправил Эрет. — Мы вчера немного поменяли условия. Оружие и защита те же, но допускается ещё одно на наш выбор.       Стоик нахмурился:       — И что же это?       — Мой дар. Согласись: когти и зубы можно считать оружием, но до этого, думаю, не дойдёт.       Иккинг кивнул, подтверждая его слова:       — Все нормально, пап. У меня тоже кое—что есть и это не Беззубик. — Ты хорошо запер его? — Да.       Вождь покосился на готи, сосредоточенно и придирчиво разглядывающую сваленное у её ног железо и дерево и продолжил:       — Мне эта затея не по душе, но раз вы так решили, пусть будет так. Вы можете выбрать помощника, который будет подавать оружие или щит взамен вышедших из строя, но им нельзя как—то иначе вмешиваться в бой. Также вам запрещено использовать заговорённые и смазанные ядом клинки. Выходить за пределы шкуры можно трижды, не пересекая вторую белую черту и лишь для того, чтобы сменить оружие. В этот момент нападать запрещается. Вмешательство посторонних, нарушение правил, пробоина во втором щите, сломанный меч и топор, выход за вторую черту, кровь за пределами хольгма1, потеря сознания, смертельная рана или смерть одного из вас считаются проигрышем. И я напоминаю, что готи вправе прекратить бой, и что Астрид Хофферсон оставляет за собой право отомстить за мужа в случае его смерти.       — Я не буду драться с женщиной, да и правила это запрещают, — возразил Эрет.       — Вместо Астрид пойдёт её отец.       — Тогда я согласен. Мы ещё кое о чём договаривались, Стоик. Не думаю, что это понадобится, но…       — Ваши клятвы примет готи.       Он отцепил от пояса ритуальный Мьёльнир и вручил целительнице. Готи прошла в центр растянутой на колышках кожи и поманила воинов к себе. Иккинг, шагнув вперед первым и положив на молот левую ладонь, громко — чтобы слышали все — произнёс известную с детства любому мальчишке ритуальную фразу:       — Я, Иккинг Ужасный Хэддок III, сын Стоика Обширного клянусь неукоснительно соблюдать правила поединка и биться честно. Клянусь в качестве виры уступить Эрету Отважному Версайнду², вождю Фъёргарда, свою жену, если он победит. Клянусь не мстить и не преследовать моего противника. Пусть Боги нас рассудят!       Юноша сделал пару шагов в сторону, не нарушая границ и уступая место Эрету. Стоик незамедлительно передал сыну меч и щит, взволнованно спросил:       — Иккинг, зачем? Почему до смерти? Это же самоубийство!       Парень только устало рукой махнул:       — Все нормально. Я так решил и так будет. Сегодня или чуть позже — какая разница? А тут прекрасная возможность уйти как эйнхерий³ — в сражении, с оружием в руках… Достойная смерть для сына вождя, правда? Я, конечно, не собираюсь стоять и ждать, пока он меня прикончит, но, если так получится, позаботься о Беззубике и скажи Астрид, что я больше не держу её. — Ты сдаешься? Просто так? — Мне не привыкать проигрывать. Я требую развода и возвращаю дочери Сигурда её клятвы.       — Если ты перестанешь острить и поднимешь глаза повыше, то увидишь ещё кое-кого, кто искренне волнуется за тебя. И это отнюдь не Плевака, — кивком указав наверх, сердито ответил вождь, перебивая парня.        Иккинг поднял голову. Астрид, не отводя взгляда, смотрела на него, нервно вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в металлические прутья. Чуть ниже разместились Забияка, Задирака и Сморкала. Забияка посылала томные взгляды и воздушные поцелуи Эрету, а в руках её брата таинственно исчезали мешочки с деньгами, в то время как Йоргенсон отмечал, кто, на кого и сколько поставил. Рядом с Астрид сидели Рыбьеног и Сигурд с женой. Рыбьеног, явно волнуясь, о чем-то горячо спорил с Хофферсоном, а тот, недовольно нахмурив светлые густые брови, отвечал парню. Халльдис, напротив, как могла, подбадривала Астрид, но девушка определённо её не слушала. Все её внимание было приковано к происходящему внизу.       Зелёные глаза встретились с синими и Иккинг ощутил, как волнение и страх отхлынули. Какое-то удивительное спокойствие и небывалая уверенность рождались в его душе. Хотя, нет, он уже чувствовал подобное, и не раз: впервые — три года назад, когда решился на свой страх и риск перерезать путы, удерживающие Ночную Фурию; позже, когда впервые летал и когда неоднократно поднимал Всадников на битву, защищая Берк. И совсем недавно, так же глядя в глаза цвета неба и произнося слова клятвы. «Она все-таки пришла…», — тепло подумал юноша.       — Так что, сын, после боя сам ей скажешь всё, что хотел. Придётся ещё пожить, — усмехнулся в бороду Стоик.       — Я постараюсь, пап. Очень постараюсь победить, но всё равно отпускаю её. Насильно мил не будешь.       Тем временем готи, прикрыв глаза, принимала клятву Эрета:       — Я, Эрет Отважный Версайнд, вождь Фъёргарда, сын Ульва Одноглазого клянусь неукоснительно соблюдать правила поединка и биться честно. Клянусь не мстить и не преследовать моего противника, если Одину будет угодно даровать ему победу. Пусть победит достойный!       Едва закончив говорить, мужчина протянул правую руку к сопровождающему:       — Мечи, топор и щит, Магнус. Я хочу побыстрее закончить это. И будь наготове.       Воин молча кивнул, протягивая требуемое.       Эрет закрепил щит на спине, а небольшой топор — у бедра, взял мечи в руки, принял боевую стойку:       — Я готов, Хэддок.       Иккинг поудобнее перехватил меч левой рукой, поправил рукоять топора за плечами и посерьёзнел, внимательно наблюдая за противником.       — Я тоже.       Готи сошла на камни и подняла посох на вытянутой руке вверх, давая понять, что «суд богов» для этих двоих начался.       — Ты левша? — удивился Эрет, делая пробный замах правой, прощупывая защиту соперника. Иккинг, щитом отведя изогнутое лезвие в сторону, ответил:       — Да, а что?       — Неожиданно, — косой рубящий удар правой сверху вниз и резкий выпад левой вперёд, встречный блок, обманное движение, глухой звук удара о щит. — Но так даже интересней.       Противники, пока что разогреваясь и примеряясь друг к другу, кружили по площадке, словно нехотя нанося редкие удары. Сверху и вокруг их криками поддерживали зрители. Даже несколько драконов проявили заинтересованность к странному танцу двуногих и, склонив рогатые головы, наблюдали за ними. Решив, что узнал достаточно, Версайнд перешёл в атаку. Скрежет и звон металла о металл, прыжок, поворот, первые капли пота на коже, тяжелое дыхание и горящие решимостью зелёные глаза против карих. «Он не отступит», — с удовлетворением подумал мужчина. — «Смелый, влюбленный и глупый мальчишка».       — А ты неплохо держишься, малыш, — одобрительно произнёс Эрет, нанося удар за ударом. — Неплохо для новорождённого теленка! Иккинг молча уклонился вправо и вниз, ныряя в сторону и одновременно нанося удар по ногам противника. Эрет, не успевая увернуться, перекатился через голову и, резко развернувшись на пятке, закрутил «мельницу». Юноше ничего не оставалось делать, как, двигаясь спиной вперёд по кругу, блокировать щитом его удары. Иккинг понимал, что долго так продолжаться не может и поэтому, медленно пятясь, судорожно продумывал пути выхода из сложившейся ситуации.       — И это всё, на что ты способен? Я ожидал большего от человека, приручившего Ночную Фурию! — подзадоривая парня, крикнул Эрет, не прекращая теснить его к краю.       Подсечка, падение, перекат, резкая боль в ребрах, кровь на одежде. Иккинг охнул, согнулся и непроизвольно прижал рану локтем, почувствовав, как справа сталь пропорола кожу доспеха.       — Иккинг! — Стоик рванулся к сыну, но готи удержала его, преградив дорогу посохом. «Нельзя», — без труда читалось в её серых глазах. — «Это только его бой».       Астрид вскрикнула, увидев, как юноша упал, но тут же зажала себе рот ладонями. «Нельзя, нельзя его отвлекать! Это просто царапина!» — лихорадочно думала она, наблюдая, как Иккинг поднимается, держась за бок.       — Больно? — участливо спрашивает Эрет, демонстративно вытирая меч об меховую накидку. — Первая кровь, Иккинг. Ты почти проиграл. Признай же это.       — Никогда, — Иккинг бросает в соперника топор и, изловчившись, наносит ему глубокую рану в предплечье левой руки. По смуглой коже сбегает ярко — алый ручеек, оставляя неаккуратные потеки на лезвии.       — Больно? — Иккинг азартно сощуривает глаза и перехватывает меч в правую руку.       — Ты… как?! Ну что ж, я дал тебе шанс остаться в живых, Хэддок, — весело скалится Эрет и, вложив ненужные пока мечи в ножны, закрывает раненую руку щитом и снимает с пояса топор. Иккинг поднимает свой щит повыше и атакует, кружась вокруг Эрета, стремясь вымотать его. Он намеренно наносит внезапные колющие удары по ногам, бьет по раненой руке, тем не менее избегая наносить противнику серьёзные раны. Длина лезвия меча позволяла ему делать это, не подставляясь под топор.       — Дерись, Иккинг! Я не девушка, чтобы вокруг меня плясать! — Эрет размахивается и обрушивает мощный удар сверху. Иккинг едва успевает подставить щит, удерживая его двумя руками. Лезвие топора плотно застревает в дереве, край режущей кромки царапает лоб и правую щёку. С огромным трудом оттолкнув противника и отбросив ненужную деревяшку в сторону, Иккинг вытирает рукавом кровь, заливающую глаза и отступает назад, не отрывая взгляда от Ульвинга. Стоик тут же подаёт ему второй щит, тот самый, из Железа Громмеля, над которым юноша колдовал всю предыдущую ночь и пол-дня. Эрет фыркает, вытаскивает меч и нападает. Иккинг парирует и уворачивается, бьёт противника щитом в левый бок и одновременно — мечом в правое бедро. Эрет вскрикивает, выронив меч и защиту — Иккинг тут же быстрым движением протеза откидывает и то, и другое за границу круга — и падает на одно колено, пытаясь зажать рану.       — Ты не сможешь драться с таким ранением, — тяжело дыша, едва слышно произносит Иккинг, упираясь ладонями в колени и переводя дыхание. Он почти ничего не видит: запекшаяся коркой вперемешку с потом кровь залила глаза и неприятно тянет кожу на лице, саднящая боль в ребрах не даёт быстро двигаться и размахиваться. Ноги скользят по хольгму, кружится голова, хочется пить. Юноша облизывает губы и чувствует медно—соленый привкус. К горлу подкатывает тошнота, к напряжённым плечам — усталость.       — Признай, что я победил, Эрет. Тебя надо перевязать, иначе истечёшь кровью и готи не сможет тебе помочь, — говорит юноша и поражается тому, как чуждо звучит собственный голос.       — Ты воистину любимец Одина, — хрипит Эрет, перетянув—таки рану и глядя на юношу снизу вверх жёлтыми, с узким вертикальным зрачком кошачьими глазами. Ты прав: я не смогу и поэтому…ты сегодня умрёшь.       — «О Тор, он же…он же сейчас…» — понял Стоик, видя, как мужчина, неестественно скрючившись и хрипя, отросшими когтями оставляет неглубокие царапины на камнях арены.       «Эрет что, меняет облик? Жуткое и завораживающее зрелище! А я ведь мог и за всю жизнь подобного не увидеть!» — проносится неуместная мысль. Иккинг, отойдя на максимально возможное расстояние со смесью страха и любопытства, наблюдает, как, подобно глине, сминается, ломается и меняется человеческое тело, принимая иные очертания. Ещё минута агонии и полубоком к юноше, приподняв раненую заднюю правую лапу, стоит прекрасный зверь с кремовыми, чёрными и темно-серыми пятнами на светлой, почти белой шкуре. Огромный кот повернул к парню усатую морду в живописных чёрных и серых разводах, принюхался. Учуяв противника, быстро развернулся и припал на передние лапы, готовый к прыжку. Длинный хвост яростно захлестал по бокам, из оскаленной пасти вырвался низкий рык.       — Ирбис… не волк… — одними губами произнес Стоик. — О Боги, спасите моего мальчика!       Прыжок, мягкий глухой звук удара о щит. Болезненный вскрик человека и торжествующий рёв зверя сливаются в одно. Правая рука Хэддока с сорванным наплечником повисает плетью, на плече красуются длинные глубокие рваные раны. Барс, высунув кончик ярко-розового языка, тяжело дышит, приволакивая заднюю лапу и вновь прыгает, стремясь вцепиться противнику в горло. Иккинг отбрасывает меч и падает на спину, прикрываясь щитом. Удар лапой задевает правое бедро, затем когти цепляются за протез, слышится противный скрип. Хищник кусает щит, пытаясь прикончить уже несопротивляющуюся добычу. Негнущиеся пальцы Иккинга нащупывают спусковой механизм. Из центра щита вылетает тонкая цепь и обвивает зверя. Барс яростно рычит, пытаясь освободиться, но две таких же цепи не позволяют ему это сделать. Ещё одно рефлекторное полубессознательное нажатие — и в стену арены вонзается тяжёлый острый наконечник с прикреплённой к нему верёвкой. Иккинг, чувствуя, что теряет сознание, нажимает последний рычаг и отключается. Он уже не видит, как спеленутый цепями противник с протяжным воем ударяется хребтом о камень; не видит, как Забияка прячет заплаканное лицо на плече брата; не видит, как готи поднимает вверх посох, оканчивая бой и торопливо подходит к нему; не видит, как на арену выскакивает Беззубик, бросается на помощника Эрета и тот бьёт его наотмашь по морде мечом, оставляя длинный косой порез; не видит, как Стоик оттаскивает разгневанного дракона за хвост и не чувствует, как тот, жалобно урча, облизывает его лицо; не слышит, как истошно кричит его имя Астрид, срываясь со своего места; не чувствует, как руки друзей осторожно перекладывают его на отцовский плащ и как на землю падают тяжелые капли дождя, смывая следы человеческой победы, боли и безысходности.