Во что играют Боги

"Потому, что когда я люблю тебя, я права! Снег летит, крылья кружатся, Мир вращается все быстрее, быстрее, быстрее..." Мельница "Об устройстве небесного свода".

Прикосновение было приятно - прохладным и очень знакомым. Именно это осторожное касание разбудило парня. Иккинг с трудом приоткрыл глаза, но ничего не увидел: мешали челка и темнота. Он попытался поднять руку, чтобы убрать волосы со лба, но плечо обожгло болью. «Что ж, одно хорошо: раз болит, значит, я жив», — подумалось ему. Мысли тяжело и нехотя, как гранитные мельничные жернова, ворочались в гудящей от боли голове, слова лениво складывались в вопросы. «Интересно, как долго я спал? Кто победил вообще?! И где Астрид? У родителей или с ним?» — думал юноша. Ме-е-е-едленно — голова раскалывалась от боли, словно по ней до этого усердно колотила хозяйка, выбивающая на снегу половик — повернул голову влево… и ткнулся губами в прямо в нос лежащей на его плече девушки. «Астрид?! Но…но почему? Почему не ушла?» Астрид вздрогнула, убрала ладошку с его лба и неуверенно спросила:       — Иккинг?! Ты очнулся?! Из горла вместо «Да» вырвался только невнятный хрип, поэтому он тихонько потерся носом об её щеку, подтверждая предположение. — Ты правда очнулся?! Хвала Богам! Ее голос был радостно-взволнованным (по крайней мере, Иккингу так показалось) и уставшим одновременно. Девушка быстро поднялась, переползла через его ноги, и со словами: «Погоди, сейчас будет посветлее» подошла к столу. В густом полумраке её движения скорее угадывались, чем были видны. Робкий колеблющийся огонёк освещает знакомую с детства комнату и заставляет зажмуриться. Девушка ставит свечу на стол и садится рядом на край кровати, справа от парня. Её лицо с заострившимся подбородком и резкими скулами в неярком дрожащем свете кажется более взрослым и почти незнакомым. — Пить хочешь?! — полуутвердительно спрашивает она, убирая с его лба слипшиеся от пота влажные пряди. Едва заметный кивок. К потрескавшимся губам тут же придвигается кружка.       — Пей. Осторожно, ещё горячий. Юноша взял кружку левой здоровой рукой, попробовал поднести ко рту, но деревянный сосуд оказался неожиданно тяжёлым для ослабевших пальцев и он, все — таки расплескав немного горячей жидкости на одеяло, вопросительно посмотрел на девушку: «Не поможешь?» — Эх ты, немочь бледная… — Астрид мягко накрыла его ладонь своими руками и помогла напиться. Иккинг глотнул раз-другой, скривился: отвар оказался ужасно горьким на вкус. Юноша поджал губы, давая понять, что больше не хочет. — Пей до дна, — приказала Астрид. Иккинг, прекрасно зная, что спорить с Хофферсон — себе дороже, послушно, маленькими глотками, выпил все до конца, прокашлялся и наконец-то смог заговорить. Его голос, хриплый после вынужденного длительного молчания, в тишине звучал еле слышно. — Что это за гадость? — Это не гадость, а лекарство, — строго поправила его Астрид. — Ты потерял много крови, а этот отвар поможет быстрее восстановиться. Главный ингредиент… — Неважно, лишь бы помогло. Извини, я тебя разбудил. — Я не спала, так, прилегла. И прекрати извиняться по любому поводу. Вообще помалкивай — тебе вредно разговаривать. Но Иккинг, как обычно, проигнорировав её совет, продолжил задавать вопросы: — Сейчас ночь или день? Тут темно. — Сейчас около шести вечера. Просто на улице дождь и я закрыла ставни. Есть хочешь? — Нет, не хочу. — Позвать Стоика? — Не надо, просто…просто посиди со мной и расскажи, что было потом, после того, как я упал… Я ничего не помню. — А что ты помнишь? — поинтересовалась девушка. Юноша закрыл глаза — так было легче — и медленно заговорил, припоминая: — Помню, как Эрет гонял меня по арене, как сначала он достал меня, потом я его…кажется, я ранил его в ногу… Помню много крови, разных криков… И ещё там была какая — то большая хищная кошка, ирбис, кажется… Версайнд сменил облик и стал им… потом прыжок, боль… Я упал… Дальше только темнота.       — Я расскажу, что было потом. Потом ты как-то ухитрился связать Эрета цепями (большинство так и не поняли, как) и подвесить на стене. Он едва не порвал тебе горло, Иккинг. Если бы удар пришёлся чуть выше и правее, то ничего нельзя было бы сделать. Готи сказала, что ты ещё легко отделался и чудом ничего себе не сломал. — Да уж, повезло так повезло,— поморщился Иккинг. — Такое чувство, будто по мне сначала потопталось стадо яков, а потом хорошенько прожевала и выплюнула Сарделька. Все тело болит. — И немудрено, — фыркнула Хофферсон. — Правое плечо разорвано до кости, порез и несколько больших ссадин на ребрах справа, глубокая рана на правом бедре, рассечён лоб и щека. Это не считая мелочей вроде синяков и кровоподтеков, а также здоровенной шишки на затылке. — перечислила Астрид «украшения» на его теле. Она невольно содрогнулась, вспомнив, как холодная болезненная пустота заполнила все её существо, когда он упал; как, ослепленная гневом и отчаянием, выхватила у отца меч, спрыгнула на арену и, зарычав не хуже Беззубика, кинулась на неподвижного, но уже вернувшего человеческое обличье Эрета; как, закусив губу, чтобы не разрыдаться и затолкав смущение подальше, дрожащими руками помогала готи раздеть бесчувственное тело, смывая грязь и кровь… Но чаще всего Астрид вспоминала свои слова на пиру: «Соглашайся… Докажи всем, что достоин меня…». «Дура! Идиотка! Глупая курица! Доказательства ей понадобились! Получила?!» — ругала себя девушка. В тот момент, когда их взгляды встретились, девушка поняла, что симпатия, которую она испытывала к другу, больше, чем просто привычка или дружба. Астрид Бесстрашная Хофферсон наконец- то поняла, что значит любить. Любить — бояться за кого-то больше, чем за себя. — О Один, отец всех богов, направь его руку! Пресветлая Фригг, пожалуйста, пожалуйста сохрани его, сохрани моего мужа! — шептала она, наблюдая за поединком и после, понимая, что Иккинг, возможно, погибнет из-за её гордыни и из-за чувства, которое он испытывал к ней и в которое она так боялась поверить. — Эй, Ас, ты чего? — Ничего. Так, задумалась. — Да-а-а, давно меня так не били, — хмыкнул Иккинг. — Сам виноват: нужно было больше уделять внимания тренировкам и меньше полагаться на Беззубика. — Как только встанешь, я сама займусь тобой. И пощады не жди, — шутливо пригрозила Астрид, небольшой мягкой тряпицей, смоченной в прохладной воде, вытирая его лицо, шею, ключицы. Юноша, ощущая уверенно-быстрые, но бережные прикосновения, не открывал глаз. Приятно. — Сама?! Из Ваших уст звучит весьма многообещающе, миледи, — кривовато улыбнулся он, услышав её слова и тут же, получив несильный удар в здоровое плечо сдавленно охнул, распахнул глаза, с обидой глядя на девушку: — За что?! Я ж ничего не сделал! — За то, что позволил так сильно себя ранить, — буркнула Астрид. — Я очень волновалась за тебя. — А дальше? — В смысле?! — Ну, ты всегда сначала меня бьёшь, а потом целуешь, — тихо проронил Иккинг, поражаясь собственной наглости и списывая её на поднимающуюся температуру. — Я жду продолжения. — Хэддок, ты седьмицу был без сознания и первое, чего ты хочешь — поцелуй? — фыркнула Астрид. — Ну, я много чего хочу, — усмехнулся парень — но и это было бы неплохо. Подожди… Как ты сказала? Как седьмицу?! Но раз ты здесь, со мной, значит… значит… Я победил?! Иккинг напряженно ждал ответа. — Да. «Это невозможно! Невероятно! Я выиграл поединок, победил фатгатга!» — чувство светлой, непривычной, сумасшедшей радости охватило юношу. Иккинг привык быть первым на Драконьих гонках (во многом благодаря скорости Ночной Фурии и особой связи с Беззубиком), но эта победа по-особенному грела сердце. Он сражался один, без дракона. Не ради себя — ради неё, из-за неё, за неё… и победил. Доказал. Иккинг посмотрел на сидящую рядом девушку. Спокойный внимательный взгляд, ни тени нежности, лишь тревога и усталость. Улыбка исчезла с его лица, у победы появился знакомый привкус горечи. Победил, да. И проиграл. Отпустил её. Потерял её. Навсегда. «Ну что, Хэддок, решил все проблемы разом?!» — подумал он, но вслух сказал совершенно другое: — Тем более! Победителю положен поцелуй прекрасной дамы в качестве награды. А поскольку я болен, расстраивать меня нельзя категорически. Ну так что? — Обойдешься! Сейчас главное — поставить тебя на ноги. Готи поручила мне ухаживать за тобой, — заявила Астрид, легонько щелкнув зазнайку по носу и скрестив руки на груди. — И сейчас бравому викингу, раз уж он соизволил проснуться, положена перевязка. Вон, — кивнула она — опять кровь выступила. Иккинг разочарованно вздохнул. «Не обольщайся, «рыбья кость». Поправишься и все будет, как раньше. Друзья, не более. Она теперь свободная женщина, помнишь?» — мысленно осадил себя юноша. Он немного помолчал, собираясь с силами, потом заерзал, пробуя приподняться, опираясь на локоть здоровой руки и культю левой ноги. Боль прошила плечо, сползла в ребра, иголками растеклась по телу, но Иккинг не оставил надежды устроиться поудобнее. Астрид, заметив его безрезультатные неуклюжие попытки, улыбнулась уголком рта «Вот упрямец!», покачала головой: — Сесть хочешь? Не советую. Тебе нельзя вставать, пока края ран не срастутся. Иккинг снова вздохнул и задал вопрос, ответ на который и хотел, и боялся услышать: — А Эрет? Что с ним? Он…он жив? — Жив и здравствует,— не скрывая неприязни, проворчала Хофферсон. Её кулачки сжались и теперь уже Иккинг успокаивающее погладил её по руке. «Оттолкнёт или нет?» Не оттолкнула. — Астрид, всё хорошо, — мягко произнёс юноша, когда их пальцы переплелись. — Всё закончилось. Девушка прикрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула. Эти дни и ночи, пока юноша был без сознания, она почти не отходила от него, со страхом прислушиваясь к прерывистому дыханию и бессвязной речи, ежеминутно меняла холодный компресс на ранах, чтобы снять воспаление, поила отваром и молилась, как никогда в жизни, чтобы её муж остался жив. Да, Иккинг отпустил её, – она поняла это, когда увидела браслет – но Астрид не вернулась домой. После хольгманга, ещё на арене она заявила, что будет сама ухаживать за ним дома и что они уже помирились. Стоик с Сигурдом переглянулись и возражать, конечно, не стали: мало ли они в своё время ссорились со своими женами, но не бежать же и разводиться из-за пустяка! Астрид, засучив рукава и прицепив к поясу юбки связку ключей, приняла на себя и дела по дому, и заботы о раненом. Уже вечером следующего дня она прониклась искренним уважением к способности матери всё всегда успевать. Когда выдавалась свободная минутка среди череды бесконечных хозяйственных дел, девушка забиралась на кровать около стены, и так же, как сейчас, переплетала свои и его пальцы, забываясь ненадолго чуткой дремотой. Ей почему-то было необходимо чувствовать его тепло, необходимо настолько, что Астрид старалась прижаться как можно ближе. Тяжелее всего приходилось ночью, когда у Иккинг буквально горел и ему становилось хуже (днём парень хоть и беспокойно, но спал). Не приходя в себя, он метался по кровати, рвался куда-то, кричал, иногда — плакал, срывая повязки с ран, окрашивая сероватые, влажные от пота льняные простыни красным. Астрид приходилось будить Стоика, и, пока тот держал сына, разжимать парню зубы ножом и буквально по капле заливать лекарство, потом вновь перевязывать его и менять постель. Она осунулась, под глазами из-за недосыпа и постоянного нервного напряжения залегли глубокие тени, но девушка обращалась к наставнице лишь за советом. Да и готи, осмотрев юношу сразу после поединка, заверила, что ранения, хоть и глубокие, для жизни не опасны и что Астрид вполне справится. Наглядно объяснив, как правильно чистить и зашивать раны, какие травы заваривать и как готовить мазь, она сосредоточила своё внимание на Версайнде, аргументировав тем, что о нем позаботиться некому. (Забияку, горящую желанием присматривать за мужчиной и почти поселившуюся около его ложа, готи просто игнорировала, то и дело отсылая подальше с каким-нибудь поручением). И, надо сказать, молодая хозяйка неплохо справлялась со своими новыми обязанностями, благо, что друзья полностью взяли на себя дела в школе и патрулирование. Единственное, что ей не удавалось — это готовка, и еду в дом приносил Рыбьеног. Хофферсон запрокидывает назад голову, пытаясь удержать слёзы. Она сильнее сжимает тёплые пальцы юноши и словно кричит этим жестом: «Не отпускай меня. Никогда». — Ас, ты мне сейчас руку сломаешь. — замечает парень, тем не менее не пытаясь освободиться. Несколько предательских капель падают на одеяло. Астрид ослабляет хватку, шмыгает носом, отворачивается и тыльной стороной ладони быстро, пока он не видит, вытирает мокрые дорожки на щеках. — Я рад, что не убил его,— тихо признался Иккинг. — Это было бы неправильно. — А он-то как рад! — съехидничала девушка. — Этот тип поразительно быстро восстанавливается и постоянно интересуется, как ты. Стоик, кстати, принял его в доме. Вот с ним при встрече и поцелуешься. — Астрид! — возмущается юноша. Она засмеялась, видя, что он злится и на бледном лице выступили красные пятна негодования. — А где Беззубик? — не найдя взглядом в комнате друга, спросил парень. — У него уже все нормально. — Уже?! С ним что-то случилось?! — встрепенулся Иккинг, снова порываясь встать. Девушка поспешила остановить его: — Успокойся, у Беззубика все хорошо. Когда он примчался тебя спасать, его ранил один из людей Эрета, но рана несерьезная, уже затянулась. — Хорошо, если так. Помоги мне, я хочу сесть. — Тебе нельзя, я не разрешаю. — Ас, пожалуйста. Мне неудобно. — Какой же ты упрямый! Ладно, держись за меня.       Иккинг обнял девушку за шею левой рукой и она осторожно, боясь причинить лишнюю боль, приобняла его, помогая приподняться. Подложив парню под спину и под бок ещё по одной подушке, поправила сбившееся набок одеяло.       — Спасибо, так гораздо лучше. Ты устала, я же вижу. Может, все-таки поспишь?       — Сейчас перевяжу тебя, потом лягу. — А нельзя отложить до утра?       — Нельзя. Хочешь остаться без руки? — Не хотелось бы. — Вот и я о том же. Я схожу вниз, а ты жди тут и не вздумай сбежать. Я быстро.       — Я сейчас могу разве что куда-то уползти. Под кровать, например. — отшутился Иккинг.       Астрид ушла, оставив дверь открытой.       Иккинг вновь закрыл глаза. Чувствовал он себя, мягко говоря, отвратительно: малейшее движение отзывалось болью во всем теле, даже дышать было больно. Да, он многое хотел спросить у Астрид: почему именно она, а не готи, ухаживает за ним? Почему, зачем смотрит так, будто он дорог ей, нужен ей? Почему не ушла к родителям, как хотела? Почему, чёрт возьми (хлесткое ругательство, услышанное в речи Версайнда, прямо -таки просилось на язык), спит рядом, на его плече? Хотел спросить, но молчал, ловя каждое прикосновение, каждый взгляд любимой и боясь услышать равнодушно-честное «Я целитель. Это мой долг, Иккинг» или «Мне так удобнее». Ослабленный организм требовал сна, но, едва юноша закрыл глаза, намереваясь подремать, (он очень надеялся, что Астрид не будет специально его будить для перевязки) как девушка вернулась. «Действительно быстро»,– вздохнул парень, понимая, что экзекуции не избежать. Держа в руках щит, на котором находились кувшин с горячей жидкостью, баночка с мазью и две глубоких миски, Астрид ногой ловко подвинула табурет к кровати и водрузила на него свою ношу. Затем достала нож, прокалила в пламени и окатила отваром из кувшина, быстрыми резкими движениями порвала тонкое полотно на бинты… Больной с опасливым интересом наблюдал за её действиями. Закончив с приготовлениями, Астрид хищно прищурилась, глядя на него:       — Иккинг Хэддок, если будешь дергаться и упираться — привяжу к кровати. Понял?       — Угу, понял. Привяжешь, обольешь какой-то дрянью и принесешь в жертву богу глупости. Что ж, заслужил. Приступайте, миледи, — юноша, словно открывая шею для удара, откинул голову назад. — Ты, когда болен, всегда такой несносный или просто дурачишься? Это необходимо, ты же знаешь. Или все-таки боишься? — поддела его девушка. — Нет, конечно. С чего ты взяла? — слишком торопливо, чтобы быть правдой, заверил её Иккинг. — Хотя, я действительно кое-чего боюсь. — И чего же? — Щекотки, — доверительным шепотом сообщил юноша. Астрид вновь улыбнулась: — Я запомню. Сейчас же обещаю, что нарочно щекотать не буду. Так, предлагаю начать сверху. Надо снять рубашку. — Поможешь? Плечо болит, руку не поднять не могу. Кстати, чья это одежда? Судя по плечам, хозяин раза в два побольше, чем я. Неужели Сморкала расщедрился? — Ага, от него дождешься, как же! — пренебрежительно отозвалась Астрид, придвигаясь ближе и ловко распуская шнуровку на рубахе, попутно отмечая, что Иккинг очень горячий. — «У него опять жар?», — с беспокойством подумала она.- «Надо побыстрее сделать перевязку». — Не поверишь: это рубашка твоего отца. В сундуке нашла несколько штук. Стоику они давно малы, а тебе — то, что нужно сейчас. Чтобы удостовериться, прикоснулась губами к его лбу. — Эй-эй, прощаться рано, я ещё не умер, — вяло запротестовал юноша, тем не менее довольный её вниманием. Иккинг хорошо понимал, что она просто выполняет свою работу, но эти очень личные, интимные жесты невольно заставляли его сердце биться чаще. — Но очень старался. Наклонись немного вперед и обопрись на меня. Вот так, хорошо. А теперь медленно подними левую руку. Теперь правую. Знаю, что больно, потерпи. Ещё немного. Вот и все, молодец, — ласково приговаривала она, освобождая его от одежды. — Ты ещё за ухом меня почеши и предложи курицу, как Громгильде, — фыркнул парень, едва удерживаясь в вертикальном положении и подтягивая одеяло повыше. До него только дошло, что длинная, до колен, отцовская рубаха — единственная одежда, что вообще была на нём и что Астрид наверняка уже видела его обнажённым. От этой мысли уши парня заалели. — Хочешь курицу? Ладно, завтра сварю тебе похлебку, — отстраненно произнесла Астрид, скептически разглядывая ранение и не замечая его смущения. Некогда белая ткань побурела и ссохлась от крови. Перевязывать однозначно.— Не устал? Сам сидеть сможешь? — Думаю, да, смогу, если так. Пот ручьями стекал по его лицу и спине. Юноша, чтобы не упасть, схватил здоровой рукой девушку за плечо, практически повиснув на ней. — Ясно, — вздохнула Астрид — не сможешь. Тогда хотя бы поверни голову влево и убери свой любопытный нос. Я хочу получше посмотреть, что там, — стараясь не замечать горячего дыхания, обжигающего шею и слегка отпихивая его от себя, скомандовала девушка. В голове некстати возникли воспоминания о первом совместном пробуждении, точнее — о том, что было после… «Астрид, соберись и просто сделай то, что должна. Потом, все потом, когда он поправится». Иккинг сделал, как она просила. Астрид чуть отстранилась, смочила отваром повязку и, аккуратно распоров, сняла её, затем придвинула свечу ближе. — Ну, что там? Ерунда? — с надеждой спросил парень. Три глубоких следа от когтей зияли на плече, опускаясь на грудь. Ещё три таких же следа рассекали лопатку и плечо, опускаясь почти до локтя. — Если честно, то выглядит ужасно: воспаление очень сильное, вдобавок кровит и гноится. Надо чистить. Шрамы наверняка останутся, — прокомментировала она, осторожно пальпируя покрасневшую кожу. — Сейчас промою и наложу чистую повязку с мазью. Если будет очень больно — скажи, ладно? — Потерплю, не маленький. — Я предупредила. Астрид плеснула немного очищающего отвара из кувшина в миски, и уже из одной из них — прямо на рану. Из горла парня невольно вырвался полустон- полурык. — Иккинг?! — Нормально. Продолжай. — сквозь сжатые зубы прошипел он, непроизвольно сильнее сжимая ее плечо. Губы почти касались виска девушки, ноздри улавливали ее запах, запах Астрид. От неё пахло лесом, сухими травами и чем — то ненавязчиво сладким и тонким. «Ладан». — вспомнил Иккинг название благовония, которое Йоханн привозил из далёкого Миклагарда1 и менял по весу один к одному на золото. Если немного наклонить голову, то можно было бы… «Нельзя, не смей! Лучше думай о том, как не упасть и не потерять сознание! Нашёл время! Она не твоя. Уже не твоя». — отругал себя парень за неуместные мысли. Девушка сполоснула руки во второй миске и стала чистить раны от гноя. Закончив, ножом убрала омертвевшие ткани, снова промыла. Наконец, признав пострадавшее место чистым, щедро намазала мазью и стала накладывать повязку. Астрид все время тормошила парня, рассказывая о том, что делает или о каких — то малозначащих пустяках, не давая впасть в забытье, понимая, что просто не удержит его. Иккинг, как мог, помогал ей, стараясь сидеть прямо, до крови закусив губу, чтоб не кричать. Наконец она вытерла руки, выпрямилась и облегчённо выдохнула: — Ну вот и всё. Это было труднее, чем когда ты спал. — призналась девушка. — Эй, ты как? Иккинг тяжело упал на подушки, вымученно улыбнулся: — Нормально. Астрид, пробурчав что-то про непомерное мужское самолюбие, убрала в корзину окровавленные тряпки и почти насильно напоила парня сначала лекарством, затем — водой. — Тебе надо одеться, ночью будет холодно. — Дай хоть отдышаться немного. — Не надо было вставать. Давай договоримся: пока я тебя лечу, ты будешь меня беспрекословно слушаться. Иккинг исподлобья посмотрел на девушку: — Не пристало мужчине слушаться женщину. Астрид устало потянулась, зевнула: — Во-первых, я ещё девушка и тебе это хорошо известно, а во-вторых, на Берке после готи я лучший целитель. Хочешь поправиться — придется подчиняться. Я смотрю, ты уже отдохнул, раз споришь. Порывшись в одном из сундуков, она достала рубашку. — Приподнимись, я помогу. Процесс повторился в обратном порядке. — На сегодня хватит. Поспи, а как проснешься — продолжим. Поднявшись, девушка развернулась к кровати спиной: — Глаза закрой, я переоденусь. И не вздумай подглядывать. Астрид, поглядывая через плечо на крепко зажмурившегося Иккинга, быстро сменила одежду и, забравшись под одеяло, улеглась у стены. Немного повозилась, устраиваясь удобнее. Не то. — Иккинг, ты спишь? Парень не ответил. — Иккинг?! Тишина. Решившись, подкатилась к нему под бок, положила голову на плечо, ногу аккуратно, стараясь не задеть ребра, закинула на живот, левую руку разместила в области сердца, угадывая чуть учащенные удары. Вот теперь — то, что нужно. — Добрых снов, Икк. Как же я рада, что ты пришёл в себя! — шепчет она, впервые за седьмицу засыпая по — настоящему. «Я тоже, милая, я тоже. Спокойной ночи».