Во что играют Боги

"Когда средь угольев утра ты станешь мне чужой, Когда я стану и тебе чужим, моя душа, Держись за воздух ледяной, за воздух острый и стальной - Он между нами стал стеной, осталось лишь дышать". Мельница "Прощай".

Как оказалось, подобное желание посетило не только Иккинга, но и едва ли не добрую четверть мужского населения Берка, прихватившую в святая святых чистоты тела и духа заодно и команду Версайнда. Юноше пришлось сначала изрядно подождать, пока баня освободится, дабы привести себя в порядок без посторонних глаз, но его надеждам на уединенное омовение не суждено было сбыться: как только он, морщась от боли, разделся в предбаннике, в помещение шумной и немного нетрезвой компанией ввалились Эрет, Сморкала, Задирака и Мангус. С собой они притащили смех, лёгкий летний прошлогодний мёд и овечий сыр. (Видимо, их извилистый путь пролегал мимо Большого зала). Вскоре насмешливое громкое мужское разноголосье, скабрезные подтрунивания и шуточки, не предназначенные для женских ушек, были слышны на улице даже через две плотно закрытые двери. Парень смирился с неизбежным: в конце концов, если ему вдруг поплохеет, то будет кому вытащить на свежий воздух. По крайней мере, он на это очень надеялся. Благо, особо напрягаться, судя по высказываниям отдельных ехидных личностей, не пришлось бы, но было всё равно. Заживающие раны ныли и зудели, тело чесалось так, что кожу хотелось содрать, а все мужчины (за исключением качества и количества мускулов) одинаково устроены (хотя, по мнению Йоргенсона, Иккинг к ним, то есть к мужчинам, не относился) и юноша, махнув рукой на несовершенства своего тела, просто наслаждался теплом, терпким пряным хвойно-травным духом и упоительным ощущением чистоты. И все было прекрасно, если бы не одно «но»: Йоргенсон и его глупые шутки. Сморкала бесцеремонно тыкал пальцами в ещё более четко обозначившиеся после болезни ребра двоюродного брата и хвастался. Иккинг морщился и отодвигался подальше, отгораживаясь от насмешника ведром и примирившись с ним, как со стихийным бедствием: если не можешь остановить, надо просто пережить - старался отвечать. Йоргенсон и его язык был ещё одной причиной, по которой он предпочитал посещать баню в одиночку или с Рыбьеногом. Хотя парень и привык к подобным высказываниям в свой адрес и так сильно, как лет пять назад, они уже не цепляли, но было всё равно неудобно, особенно, если сравнивать себя нелюбимого и такого же худого, но куда более крепкого Задираку, не говоря уже об остальных. — Иккинг, мне кажется, или ты на самом деле ещё больше стал походить на обглоданный Жуткими Жутями скелет? Что, жена совсем не кормит? Так скоро от тебя останутся одни кости и, когда твою тощую задницу сдует ветром с обрыва, я точно стану вождём! — громко заявил Йоргенсон, играя мышцами. — Это действительно из-за Астрид. — серьезно заметил Версайнд, как самый осведомленный. — С такими нагрузками у Иккинга ещё не скоро синяки сойдут. А вот тебе не мешало бы немного сбросить. — Причем тут Астрид?! Бьет она его, что ли? Или ест? — не понял Сморкала, намыливая крепкую шею. Задирака округлил глаза и торопливо отодвинулся, чтобы щедро соскребаемая грязь ненароком не попала на него. — Тор Несокрушимый, Сморкала, ты когда последний раз вообще нормально мылся? У тебя на спине капусту можно сажать! — Не помню точно. Месяца два назад, наверное. Не до того как-то было, да и незачем: девушкам нравится дух настоящего мужчины. — пропыхтел Йоргенсон, протягивая ему мочало. — На, спину потри, если сил хватит. — Тут не мочалка, а скребок нужен, навроде того, каким мы чистим драконов. А ещё лучше — лопата! – ответил Задирака, пряча руки за спиной. — Да и девушкам такое может нравится только, если только у них всех напрочь отбито обоняние! — поддержал друга Иккинг. Он на свой страх и риск все же не удержался от искушения и отправился с остальными в парную и искренне не понимал, как можно хотя бы пару дней обойтись хотя бы без того, чтобы умыться. — Неужели так приятно пахнуть, как левый носок старого тролля?! — А ты, как я посмотрю, без году неделя женат, а уже заделался знатоком женщин?! Целоваться-то научился хоть или до сих пор от Астрид только зуботычины получаешь?! Хотя о чем это я! Это же Иккинг, которого интересуют только драконы! — вспылил Сморкала, но его осадили. — Ну, на знатока он ещё не тянет, опыта маловато, но где на юбке жены завязки, знает точно,— весело протянул Эрет, плеснув из ковша немного душистого отвара на камни, подмигнув названному брату. — И сама Астрид мужу ни поесть, ни поспать не даёт, всё ей мало. Да, брат? Невероятно, но Сморкала покраснел, услыхав такое простое объяснение, а Иккинг, напротив, улыбнулся краешком рта, кивнул и заметил: — Я бы не хотел это обсуждать здесь, Эрет. У нас ещё медовый месяц не закончился, так что это нормально, ведь так? По правде говоря, теперь, когда все начало налаживаться, он не хотел бы обсуждать тему их с Астрид отношений нигде и ни с кем вообще, но так уж устроено их племя: все всё друг о друге знают и считают своим долгом помочь неопытной молодежи в тонком деле супружеский жизни как минимум советом. — Да вы и без медовухи прекрасно обходитесь,— невозмутимо продолжил разговор мужчина, хлёстко охаживая жалко поскуливающего Сморкалу по спине дубовым веником. — Сам видел, тут и говорить не о чем. По всему, скоро быть Иккингу отцом, а Стоику — дедом. — Фу, дети! Эти маленькие, вечно воняющие, мокрые и орущие свёртки! Не пугай меня так, амиго, я очень впечатлительный и после таких ужасов вряд ли смогу нормально спать, — напоказ содрогнувшись, сказал Задирака. — Тогда первая вахта твоя. Раз всё равно не спишь, так хоть с пользой! А дети — это то немногое, ради чего действительно стоит жить, — серьезно ответил Магнус. — Не, это без меня, — уверенно повторил Задирака. — Да и Иккингу оно пока без надобности. Ему ж тогда бедному ни полетать вволю, ни в кузнице молотом помахать, ни подраться, ни жену приласкать. А совсем без них, в смысле — без детей — никак нельзя? — Верный враг, надёжный друг, нежная жена и наследник, в котором продолжится и прославится род. Разве что-то ещё надо?— удивился бородач. Тут Иккинга словно мешком ударили. Мысли хлынули подобно реке, прорвавшей плотину, и вспенили мозг. Об этом он вообще не думал, никогда ещё в его голове не рождалась подобное. Да, по меркам племени они с Астрид взрослые, более того — женаты почти месяц, они будут (Иккинг не сомневался в этом ни на минуту) любить друг друга, но…дети?! Отец, конечно, уже наверняка украдкой мечтал о внуках, но не заговаривал об этом с сыном по одному ему ведомым причинам. Может, просто считал, что ещё не время, но Иккинг не раз видел, как он мимоходом трепал кого-нибудь из малышей по голове, как будто из ниоткуда в его руках появлялась игрушка, как ребятня собиралась вокруг и благоговейно затихала, чтоб послушать его рассказы. Мужчина, храня свое чувство к рано ушедшей жене, осознанно отказался жениться во второй раз и, видит Тор, стал для Иккинга хорошим отцом и другом, несмотря на все периодически возникающие разногласия. Только теперь, повзрослев, юноша в полной мере осознал это. Стоик, занятый делами всех жителей, берёг слабого сына как последнюю память о Валке и поэтому, едва мальчик достаточно подрос, чтобы держать в руках что-то потяжелее игрушки, отдал в ученики к Плеваке, справедливо считая, что там он будет под присмотром, в безопасности и чему- нибудь дельному да научится. Пусть Иккинг знал о матери только по рассказам отца, но любил её не меньше, чем сам Стоик и часто гадал, какой она была? Любила бы она его так же, как он её? Гордилась бы она им, таким непохожим на остальных? Ещё его интересовало, действительно ли он рос насколько похожим на Валлаграмму, как ему частенько говорил отец. На Берке не было принято изображать обычных жителей, тем более — женщин. Лишь прославленные герои, вожди да их наследники удостаивались чести быть запечатленными на круглых щитах, помещенных на стенах в Большом Зале. Возможно, именно тогда Иккинг, неосознанно стремясь сохранить всё, что было дорого его детскому открытому сердцу, вместо деревянного, но не менее неподъемного,чем настоящий, меча взял в руки угольный карандаш и начал рисовать. Став подмастерьем Плеваки и познакомясь с искусствами картографии и чертежа, мальчик улучшил свой навык, но, вот странно: он никогда не рисовал мать, словно боялся осквернить сохраняемый в памяти неуловимый, сотканный из вечерних слов, искр пламени и уютной полудрёмы, образ. С возрастом образ другой, не менее прекрасной, но более близкой и реальной особы стал все чаще занимать его мысли и внимание. Но и соплеменников, и Астрид он рисовал украдкой, по памяти, потому что она была слишком хороша для него (Иккинг недаром называл дочь Сигурда «миледи». Некогда прочитанное слово как нельзя лучше подходило этой гордой своевольной красавице и полностью выражало весь широкий спектр испытываемых к ней чувств, простиравшихся от уважения до восторга) и в будущем, рассуждая логически, просто не могла выбрать его, дохляка и зануду, будь он хоть трижды сыном вождя. А, узнай она тогда о рисунках, наверняка высмеяла бы (а то и поколотила, с нее бы сталось) за совершенно невикинговское и немужское увлечение. И он берёг эти старые рисунки, как драконий клад, берёг смутную нежную память о матери, о прошлом, берег искорку тепла к Астрид. Но уверенно и неспешно, шаг за шагом, менялся сам, менял жизнь вокруг и однажды унылое серое будущее так быстро стало невероятным крылатым настоящим, что юноша не успел осознать, как всё поменялось. Вот уже он, Иккинг — Рыбья кость и Заноза в неудобном месте — взрослый и далеко не хиляк, но, как и прежде, по самую макушку, до дрожи в крепких руках влюблен в красавицу Астрид, свою миледи, которая делит с ним супружеское ложе и дарит только ему свои ласки и поцелуи, потому что (юноша аж зажмурился от удовольствия, заканчивая мысль) любит. И сам, он, возможно, вот — вот станет фатгатгом… и отцом. А там недалеко от того, чтобы отец передал ему бразды правления островом. Если первое — один к ста и хвостом по воде писано, то второе и третье было реальнее и пугало куда больше неведомого Блудвиста. Ответственность и долг перед народом всегда висели острым топором над его шеей, но пока что парень не был готов перенять их от отца — слишком сильно манил его горизонт, неизведанные земли, знания и приключения — как и не был готов воспитывать кого- то, кроме Торстонов. Горячая кровь требовала решительных действий и отчаянной борьбы, истово желала риска и опасности, молила о сражениях и путешествиях, грезила о бессонных ночах и тепле женского тела, а никак не того, что ждали от него другие. В эту минуту юноша осознал, что не готов настолько повзрослеть и добровольно отказаться от свободы, которую ему дарило небо, тем более — под чьим-то давлением. Когда-нибудь — да, этот час настанет, но не сейчас. Тролль раздери, у них с Астрид даже толком ничего не было, так, смех один, какие дети! Ну уж нет, Иккинг Хэддок III, сын Стоика Обширного, наследник трона Берка, Всадник Ночной Фурии сам, своим умом, как-нибудь разберётся и решит, что ему делать! Интересно, а что думала Астрид по этому поводу? Желала ли она иметь детей от него? Не прямо сейчас, а потом, когда-нибудь, когда они оба будут к этому готовы? Мысль была интересной и интригующей, ведь (а это было известно даже неискушенному в таких делах парню), дети от поцелуев и объятий не появляются. В который раз за этот день мысленно прокляв Версайнда, Иккинг чертыхнулся, подвязал простыню на пояс и попросил освободившегося к тому моменту Эрета (полуживой Сморкала раздавленной каракатицей уполз передохнуть в предбанник) посмотреть и перевязать заживающее плечо. Конечно, было бы приятней, если бы это сделала Астрид, но, сами понимаете — девушке нечего было делать в бане, полной мужчин, и Иккингу оставалось лишь довериться побратиму. Юноша поудобнее уселся на полке и постарался расслабиться. Чувствовалось, что у Эрета имеется опыт во врачевании: повязку он снимал очень ловко и аккуратно, не забыв размочить последние, слипшиеся воедино с кожей слои. — Тор Несокрушимый! Магнус, глянь-ка! Это то, что я вижу или мои глаза меня обманывают? — вдруг потрясённо произнес Версайнд, отступив назад. Заинтересованный Магнус подошел, склонился над плечом Иккинга, поцокал языком, осторожно провел пальцем по краю царапин и попросил: — Покажи спину. — Вы можете сказать толком, что случилось?! Обряд не сработал? Рана снова воспалилась? Но мне почти не больно, — забеспокоился юноша, тщетно пытаясь наклониться и развернуться к свету так, чтобы рассмотреть плечо самостоятельно. — Успокойся, ляг на живот и покажи мне спину, — повторил мужчина уже твёрже. — Если будет что, я скажу. Если нет, нечего попусту языком трепать. Ничего не понимающий Иккинг исполнил его просьбу, втянувшись на полке и подложив согнутые в локтях руки под голову. — Глаза тебя не подвели, капитан. Но почему как быстро? До полнолуния ещё четырнадцать дней. Хотя он взрослый, да и мы мало что о них знаем, записей почти не осталось... Одно могу сказать: нам срочно надо вернуться домой, на Фъёргард. Может, у старейшины что и найдется… — Тролль вас раздери, да что происходит, кто- нибудь может мне объяснить? — Обряд подействовал. Раны почти зажили, уже завтра утром останутся только шрамы, как я и говорил. — Договаривай, брат, ты не закончил фразу. Там явственно звучало «но», — поднимаясь, сказал Иккинг. — Ты будешь двуликим, но обычно это происходит иначе: у новорожденных мальчиков — женщины не обращаются — в течение первого месяца постепенно появляются разные приметы, но в твоём случае все не так, как надо, однако все признаки налицо. Сегодня ночью, как только взойдет луна, ты сменишь облик. Я буду рядом, не волнуйся, помогу и объясню, что надо делать. Первый раз будет немного больно, а потом привыкнешь. — И...кем? Барсом, как ты или каким-нибудь менее крупным зверем? Среди вас есть, например, суслики там или бобры? — нервно усмехнулся юноша. Новость была неприятной. Эрет с Магнусом переглянулись и второй ответил: — Драконом, Иккинг, ты будешь драконом или, как их у нас называют, драгхеднаром, и я, честно говоря, точно не знаю, как будет проходить перевоплощение. Две вещи я знаю точно: либо ты останешься на Берке и дождется нас тут, либо отплытие придется отложить. И дома тебе сегодня лучше не ночевать. Одно дело, когда превращается несмышленый малыш, которого можно легко спеленать и успокоить, и совсем другое — взрослый мужчина, умеющий убивать. Ты понимаешь, о чем я? — Ты думаешь, что я не смогу себя контролировать и могу навредить отцу или Астрид? Но я бы никогда… — Прецеденты были, так что на сегодняшнюю ночь надо выбрать безлюдное место, где ты ничего не сможешь разрушить или кого-нибудь покалечить. — Как насчёт арены? Она находится далеко от деревни, там повсюду камень и металл, — предложил Иккинг, лихорадочно осмысливая сказанное. «С ума сойти! Я стану драконом и у меня будут свои собственные, настоящие крылья! Интересно, я смогу летать? Есть виды, как те же Хвостоколы, у которых нет крыльев… Я смогу общаться с Беззубиком, понимать его? А с Астрид? Буду ли я понимать человеческую речь в облике дракона?». Вопросы множились и сыпались горохом из драного мешка и все они требовали немедленного ответа. Но, увы, никто, даже Эрет и готи, не могли дать ему ответа. Оставалось ждать полночи. – Подойдёт?! — Эрет вновь вопросительно посмотрел на Магнуса. Тот кивнул. — Я должен предупредить отца и жену. — Хорошо. Нам тоже надо кое-что подготовить на тот случай, если ты будешь нестабилен. – Иккинг, это круто! А вдруг ты станешь Престиголовом – мозгов у тебя на две головы точно хватит — и тогда мы с Забиякой сможем на тебе покататься! — отозвался Задирака, с энтузиазмом срывая с себя простыню и первым выскакивая в предбанник за одеждой. — Чур, я первый сяду на твою шею! А ещё я хочу на это посмотреть! Драконий пастух сам станет драконом! Очуметь! Я сложу об этом событии песню и назову её «Песнь о…» — Ты можешь посмотреть, лишние руки нам точно не помешают, но только если будешь молчать,– прервал его вдохновенный речевой поток Магнус. — Ни слова больше с этой самой минуты. Иккинг может погибнуть сам и угробить чёртову уйму народа, если что-то пойдет не так. А всё уже идёт не так. И о том, что ты увидишь, ты тоже не скажешь никому и никогда. Ты клянешься, что будешь молчать, Задирака Торстон? Парень, к тому моменту уже натянувший штаны, так энергично закивал, что его мокрые волосы, заплетённые в тугие косички, зашлепали по худой спине. Иккинг вздохнул и тоже начал не спеша одеваться, отказавшись от помощи. До юноши только после слов Задираки дошло, что, раз он точно обратится, то, значит, пророчество готи начало сбываться. А он до последнего момента где-то в глубине души надеялся, что все это — ошибка и предсказание их с Астрид не коснется! В конце концов, предугадывать погоду и лечить несерьёзные болезни вроде насморка или порезов, как и мало - мальски разбираться в травах их всех учили с детства. Взять того же Рыбьенога: уж он - то точно знал о растениях даже больше готи, а теперь… Теперь время вновь стало бичом и наказанием. До Кровавой луны, не считая этого вечера, и, если они выживут в той авантюре, которую задумали Иккинг, Эрет и Рыбьеног, останется немного. И Астрид вновь придется решать. Если сегодня она и намекнула, что хотела бы быть с ним — человеком, но что она скажет, когда узнает о второй его…сущности? ипостаси? облике? Что, если он однажды потеряет контроль над зверем, живущим внутри, и убьёт её или кого-нибудь ещё на Берке? Иккинг вспомнил, как выворачивало Эрета на арене, как он-барс ошеломленно стоял некоторое время, явно заново осознавая происходящее. Какие-то минуты перевоплощения, но в горячке настоящего сражения и при другом, более расчетливом и менее миролюбивом противнике они могли бы стоить Версайнду жизни: так беспомощен он был в тот момент! Выходит, что в бой фъёргардцы сразу шли либо в человеческом, либо в зверином обличье, кто как привык. А как же на охоте, ведь их могли убить свои же соплеменники?! И теперь, ввиду новых обстоятельств, их тщательно разработанный план летел дракону под хвост и требовал серьезной доработки. Да, лучше отплытие отложить на завтра. Ночь будет тяжёлой, но с рассветом они должны выступить, иначе… О том, что будет, если что- то сорвётся, Иккинг старался не думать. Ещё никогда риск не был так велик, а шансы на успех так ничтожно малы. Юноша рисковал даже не своей жизнью (к этому он привык), а судьбой целого, пусть не своего народа и, в случае чего, вина полностью ляжет на него, что бы кто не говорил. Догадки и предположения сын Стоика мог строить бесконечно, но остальные уже стояли у порога, ожидая лишь его, и юноше пришлось вернуться с небес на землю. Сморкалу, как пропустившего важную часть разговора, после короткого совещания было решено отправить к Стоику, но как только Иккинг, уже полностью одетый, собрался идти, в низенькую дверь, торопливо оглядевшись, проскользнула едва заметная в сгустившейся темноте тень. — Астрид?! Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя! — в разнобой воскликнули Эрет, Магнус и Иккинг, увидев неожиданную посетительницу. — Нам надо поговорить, — не обращая внимания на прочих и просто растолкав их локтями, сказала она, войдя и остановившись перед Иккингом. Стряхнув снег с ботинок и поставив в угол туго набитую сумку, девушка в привычной позе скрестила руки на груди. — Здесь и прямо сейчас. — Астрид, ты выбрала не самый удачный момент. Мне, нам — Иккинг указал рукой на остальных, поднимаясь,— надо идти. — Я думаю, это не займет много времени, — жестом усадив его обратно, девушка сняла тяжёлый плащ Стоика, который служил ей защитой от ветра и снега и расправила его на скамье. — Это наше дело, так что не могли бы вы все оставить нас одних? Иккинг вас потом догонит,— в упор глядя Эрету в глаза, выразительно добавила Астрид, все же полуобернувшись к ничего не понимающим свидетелям. «Ты здесь лишний, как и они. Уходи». И Эрет её понял. Он уже видел однажды такой же взгляд, такую же улыбку и тщательно скрываемую дрожь рук. Хотел что-то сказать, но только махнул рукой и, резко развернувшись, вышел первым, показывая пример. За ним последовали Задирака и Магнус. Как только дверь закрылась, Астрид быстро шагнула к ней, накинула крючок и для надёжности вогнала в щель нож, заклинив петли. — К чему все это? — Это единственное место, где нам никто не будет мешать… разговаривать. Иккинг заметил запинку в ее голосе перед последним словом, но не придал этому значения: после слов Магнуса он боялся даже находиться рядом с ней один на один и был поглощён мыслями о предстоящем. Рану на плече жгло все сильнее и казалось, что ещё немного и то, что отныне составляет половину его личности, вырвется и уничтожит все, что он пытался все эти годы сохранить. — Говори, Астрид, у меня дела. — Что может быть для воина важнее, чем неоплаченный долг? – сказала Астрид, оставляя ботинки у порога и оборачиваясь. — Что?! Я должен идти, меня ждут товарищи. — Подождут. Ты кое-что должен мне, милый, и я хочу забрать это сейчас. Раздевайся.

***

Только теперь, в неверном свете оплавленного кособокого огарка юноша увидел, что на Астрид его рубашка, та самая, которую он отдал ей в первый день в качестве сменной. Ещё тогда он заметил, что на девушке его вещи смотрелись совсем иначе, чем на нем самом, волнующе-соблазнительно подчеркивая мягкость и плавность изгибов тела. Рубашка была ей немного велика в рукавах, и воительница ни за что бы не стала надевать её в поход и, значит, она надета для него: взгляд сам собой притягивался к белому участку кожи в освобожденной от шнурка горловине, легко позволяя заинтересованному воображению, подкрепленному воспоминаниями, додумать и представить, что там дальше. А ещё на девушке уже не было юбки и теплых штанов. В какой момент Астрид успела снять их (Иккинг мог чем угодно поклясться, что, когда она пришла, колюче-шипастая тряпка точно была на ней) он как-то упустил из внимания, но видел, что короткая — ему до середины бедра рубашка — едва справлялась с возложенной на нее задачей, еле-еле прикрывая округлые полные бёдра девушки. Промелькнула мысль о том, что это первый раз, когда он видит ее такой. В другое время юноша бы обязательно оценил открывшийся вид на стройные ноги, но сейчас, перехватив руки жены, остановил её, когда она потянулась к губам за поцелуем. Хищная улыбка, толчок вперед, и вот уже его пальцы переплетены с её, ладони покорно прижаты к волнистой стене, а Астрид сидит у него на коленях, обхватив ногами за поясницу и Иккинг наконец-то понимает, за чем конкретно она пришла. Ещё одно, столь же нетерпеливое движение вперёд, несдержанный стон через поцелуй, неприкрытое желание и просьба в огромных черных с тонкой голубой каймой зрачках — и вот в штанах уже тесно и неудобно, в прохладном предбаннике нечем дышать, а освободившиеся наконец руки с удивлением и негодованием обнаруживают ненужную ткань там, где её сейчас быть не должно. Астрид прижимается так доверчиво-близко, что он чувствует её желание через два слоя одежды, Астрид дышит так часто и прерывисто, так, что этот ритм хочется повторить движением всего тела, Астрид встаёт, тянет его за руки на себя вниз и едва слышно шепчет «Не уходи…сейчас…твоя»… Говорить «нет» любимой, когда она смотрит так, что в голове остается лишь звенящая пустота, когда целует так, что вся кровь закипает и в считанные секунды падает вниз живота и от этого становится неловко и горячо, невероятно трудно. — Астрид, не надо, не время… я… я не могу. Иккинг отталкивает её руки, и, встав, задирает рубаху, показывая четыре полоски мелкой матовой черной чешуи, спускающиеся с плеча на левую сторону груди там, где раньше были следы когтей. Если не присматриваться и не трогать, то их можно было бы принять за свежую, немного воспалившуюся по краю татуировку. — Вот. Эрет сказал, что я опасен для всех, пока не научусь этим управлять, поэтому «нет». Видят Боги, как я хочу этого, но не могу, не сейчас, Астрид, — сказал юноша, кончиками пальцев погладив ее щеку, словно запоминая милые сердцу черты перед вечной разлукой. Девушка нахмурилась, осматривая эти отметины, прикоснулась пальцем, осторожно проведя сверху вниз. Чешуйки были гладкими, сухими и горячими на ощупь. Перед глазами калейдоскопом возникли недавно увиденные картинки: противоестественно вывернутые суставы; выгнутый горбом вверх в болевом спазме позвоночник; царапины от чёрных когтей на арене; яростный вибрирующий рык из изменяющегося горла… И теперь это каждый раз будет происходить с Иккингом, когда он захочет сменить облик? Это же, наверное, невероятно больно! Для дочерей Фрейи привычно расплачиваться болью — за становление девушкой, женщиной, матерью, но стоит ли этого крылья и чужая дикая сила? Иккинг уже потерял ногу за возможность оседлать Фурию, а теперь, бросив вызов Драго Блудвисту и судьбе, он может потерять самого себя. Девушка вздрогнула и, поддавшись порыву, крепко обняла мужа. — Мне надо идти. Поговорим об этом, когда… если вернёмся с Фъёргарда. Астрид очень не понравилась это «если» и проскользнувшая в голосе неуверенность. Иккинг явно был растерян и сам не верил в успех предприятия. Плохо, очень плохо. С таким настроением проще сковать друг друга цепью и вручить противнику, чем победить. Астрид знала всего два реально действующих способа (поцелуй и слово) подбодрить его, но ни один из них не подходил. Что ж, она не зря пришла сюда: видимо, действительно настало время пробовать кое-что новое, такое, что поднимет его боевой дух (при этой мысли девушка покраснела: кое-что ей поднять уже удалось) и вернет уверенность в собственных силах. Астрид, ещё утром приняв решение, кое с кем поговорила (о, ЭТОТ РАЗГОВОР с непосредственной, излишне эмоциональной и прямой, как корабельная сосна, но умеющей хранить чужие тайны Ингрид Торстон обе не забудут еще долго, но к матери с таким вопросом девушке идти было не с руки: Халльдис была свято уверена, что месяц назад в ночь после обряда в доме Хэддоков её дочь точно стала женщиной и в советах подобного рода уже не нуждается), и в общих чертах представляла, что нужно делать. Если бы Иккинг был в бане один, всё бы получилось, как задумано: она бы пришла к нему под благовидным предлогом необходимой перевязки (хотя ей бы и так никто слова не сказал, для достоверности в походной сумке лежали лекарство и бинт), но её планы смешали Эрет и компания. О чем они, интересно, подумали, увидев ее, замерзшую после полуторачасового бдения на морозе и вламывающуюся в баню?! Как бы то ни было, Астрид сегодня не собиралась отступать. — Иккинг, может… — Нет, не может! — крикнул он с отчаянием, делая шаг к двери. — Я могу убить тебя, понимаешь?! Убить и не помнить этого! — Ты боишься, что не справишься с собой? И… что тогда? — сказала Астрид, заранее зная ответ: Иккинг не допустит чьей бы то ни было смерти на Берке, будь то человек или дракон, он предпочтет умереть сам. Последующие слова лишь подтвердили её догадку: — Тогда повесишь мою голову над очагом, — невесело пошутил юноша. — Даже бешеный пёс опасен, что говорить о чокнутом драконе. Мне пора. Он отвернулся, неуловимо-быстрым движением поправил штаны и одернул рубаху, собираясь уйти. — До полуночи еще шесть часов, нам хватит! — горячо заговорила Астрид, обнимая парня со спины и вцепляясь в пояс. — К йотунам пророчество, проблемы, Версайнда, к троллям всё и всех! Ты мой муж, я люблю тебя и хочу сегодня, сейчас быть с тобой! Мы и так много времени потеряли, Иккинг, так подари мне час, всего один час! Разве я так много прошу?! Он остановился, развернулся, что - то хотел сказать, возразить, но Астрид не дала ему этого сделать. — Чш-ш-ш, — короткий быстрый поцелуй заткнул возмущающийся рот, проворные ладони погладили плечи и лопатки. — Не надо сейчас ничего говорить.Нет «потом», есть «здесь», есть мы. Все остальное неважно. Я верю, что тебе под силу приручить этого дракона. Вместе мы со всем справимся. — А если…– Иккинг еще колебался, но его руки, ненавязчиво поглаживающие талию девушки, уже сделали выбор. -Не будет никаких «если», будет так, как мы захотим. Просто кивни, если ты ещё не передумал становиться моим по-настоящему и останься. Тебе нравится то, что ты видишь? — Нет, конечно, нет, в смысле — да, очень нравится! Но я не уверен, что…– Астрид поняла, что окончательно победила, а Иккинг сглотнул и почувствовал, что краснеет. Слова колкой щепой застревали в горле, не желая покидать его и предпочитая отсиживаться внутри, но, выталкиваемые в воздух бешено колотящимся сердцем, веско падали вместе с каплями пота и растворялись в тишине вслед за дыханием. Такие правильные и незатейливые, честные, стыдливые и тихие слова о том, о чём могут говорить лишь двое, лишь наедине и лишь один раз в жизни. –… не уверен, что сделаю всё правильно. Я почти ничего не знаю и думаю, что… Астрид прижала палец к его губам и произнесла: — Хоть раз в жизни не думай. Просто люби меня, как умеешь, и это будет правильно. — Тебе будет очень больно? — задал Иккинг последний осмысленный вопрос, прежде чем позволить чувствам окончательно взять верх над разумом. — Сейчас узнаем…. Всё было не так, как они себе представляли: вместо кровати — шершавые доски пола, вместо мягких шкур — скомканная, не снятая до конца одежда, вместо нежности — всепоглощающий огонь внутри, рваные, долгие, жадные поцелуи, горячие любопытные пальцы на бедрах и спине, дрожь в локтях и коленях, вместо трепетных признаний — бессвязный, на грани бреда, шепот: — Я так хочу тебя, Астрид…Сейчас… Пожалуйста… — Да… Астрид показалось, что внизу ее прижгли горячим железом, что её вскрик слышал весь остров и прошла вечность, прежде чем Иккинг разжал руки и откинулся вправо, тяжело дыша и подтягивая сбившиеся до колен штаны, но минуло не больше десяти минут. Девушка, отвернувшись от него, чтобы скрыть дорожки горьких слез, поправила задравшуюся выше груди рубашку, сдвинула ноги и прошелестела: — Уйди. — Прости, я… — Иккинг развернулся набок, попытался обнять её, притянуть к себе, но Астрид стряхнула его ладонь и повторила: — Не надо, не трогай меня. Просто уйди. Ингрид солгала ей: целоваться с мужчиной оказалось куда приятнее, чем принадлежать ему. Или так только первый раз и потом будет легче и приятней? «Не будет потом». — со злостью подумала Астрид. Ей хотелось ударить мужа за то, что он после всего ни разу не смотрел ей в глаза; хотелось кричать о том, что больше никогда не позволит ему прикоснуться к себе; хотелось, чтобы он обнял её и сказал, что любит; хотелось, чтобы помог встать и смыть боль, стыд, кровь и разочарование… Но Иккинг, виновато опустив голову и не глядя на нее, быстро ушел, тихо притворив дверь и подперев ее снаружи чурбаком, оставив Астрид одну. Она села, раздвинула ноги, провела пальцем по бедрам: крови было совсем немного, но её надо было смыть прежде, чем она высохнет. А еще надо было как-то забыть все это. Как только Иккинг закончил возиться с дверью, от стены отделилась густая высокая тень и произнесла голосом Эрета: – Действительно быстро. Что ж, поздравляю. Честно говоря, я думал, что ты не станешь рисковать: трудно контролировать себя в такой момент. — Особо не с чем, я … в общем, я не смог, в смысле контроля, не смог, вот. Рука Эрета потянулась за мечом. — Ты… убил её? – Нет, но... — Вернись и поговори с ней. — предложил мужчина. — Астрид не хочет меня видеть. И вряд ли когда-нибудь захочет. — Хочет, но не признается в этом. — возразил Эрет. — Иди-иди, а я тут подожду, на всякий случай. Эрет вновь слился со стеной, а Иккинг, немного помедлив, развернулся и пошел прочь, в сторону арены. Версайнд, тяжело вздохнув, остался ждать Астрид.