Во что играют Боги

"Как больно знать, что все случилось Не с тобой и не со мною". Мельница "Королевна".

— Что ты здесь забыл? Отпусти меня немедленно! — прошипела девушка, когда, выйдя из бани, была подхвачена под локоть. — Ждал тебя, чтобы проводить. — Мне не нужны ни няньки, ни советчики, тем более — в твоем неприятном мне лице. Она вырвала руку, свистнула, подавая сигнал и Злобный Змеевик, до того лежащий на сугробе, поджав лапы, встрепенулась и мигом подбежала к девушке. Астрид с трудом уселась на нее боком, крепко держась за переднюю луку седла. — Разве ты не хочешь поговорить? — он кивнул головой, без приглашения забираясь следом. — Сгинь, драный кот, тебя это не касается! — крикнула Астрид, попыталась повернуться и сесть поудобнее и едва ли не согнулась пополам. Внутреннюю сторону бедер саднило, будто она проскакала сотню ордаргов на молодой необъезженной лошади по каменистой дороге без седла, а неприятно-тянущее и немного жгучее ощущение, наливающиеся синим пятна на предплечьях и красным — на шее и груди, ободранные об доски локти не давали забыть, каким нетерпеливым, резким и беззащитно-откровенным в страсти может быть ее муж. Ей-Тор, летает Иккинг намного лучше, чем… — Не ершись, детка, я только присмотрю, чтоб ты не свалилась со своей зубастой образины, — с отеческой заботой в голосе продолжил он негромко увещевать её, уверенно обнимая за талию. – Убери руки! — Не дергайся, иначе точно упадешь, — спокойно возразил Эрет, притягивая ее ближе. — Поскольку я теперь вам двоим навроде старшего брата, а старших, как известно, надо слушаться, я скажу: ты не должна злиться на Иккинга. Что случилось, то случилось, изменить ничего нельзя. — Все, что хотела, я получила: он будет жить и сохранит рассудок, наконец-то пробудится мой дар. Все так, как должно быть. — Ты сама-то веришь в то, что говоришь? Сомневаюсь. Утром же тебе было хорошо с ним? Я сам видел… Так что случилось теперь? — Утром мой муж был обычным человеком! — Астрид передернуло от воспоминаний, как пугающе-плавно изменялись зрачки смотрящего на неё сверху парня, из круглых становясь узкими и длинными, а зеленая с золотыми крапинками радужка половодьем заливает глаза полностью; как безысходно-громко звякнула пряжка ремня и задыхающийся от желания Иккинг, едва дождавшись «Да», с каким-то горловым всхрипом резким движением развернул её лицом вниз и взял, как кот по весне блудливую кошку, только что зубами за загривок не держал и не урчал от усердия, хотя влажные прикосновения языка и губ к шее Астрид почувствовала точно; как чуткие руки любимого, что в их первое утро так бережно и нежно прикасались к ней, больно и жадно мяли грудь, бока и держали бёдра, принуждая двигаться навстречу в выбранном ритме, а затем все так же бесцеремонно-грубо заставили повернуться и Астрид увидела, что Иккинг даже не соизволил снять доспех, его голова запрокинула вверх, а по шее вслед за ползущими вниз капельками пота проявляются ниточки черной чешуи; как, едва за ним закрылась дверь, она поднялась и горячее семя потекло по ногам, смешиваясь с кровью; как она долго, с тупым остервенением терла себя мочалкой там, где он прикасался к ней… В совокуплении с мужчиной нет ничего приятного. Гадко, мерзко, грязно, отвратительно, больно и обидно — вот те слова, что могла бы сказать Астрид, спроси у нее кто-нибудь, каково это — становиться женщиной. Понимая умом, что такое поведение, скорее всего, связано с пробуждающейся второй сущностью ее мужа, Астрид также понимала, что еще нескоро, если — не никогда позволит Иккингу даже просто находиться рядом, не говоря о том, чтобы позволить прикоснуться или делить с ним постель. "К родителям нельзя, не поймут, но и находиться в одном доме, видеть его выше моих сил… К готи, точно! Сразу после возвращения я уйду к готи, она не прогонит". — Там, со мной, был не тот Иккинг, которого я когда-то полюбила и которому доверила свою жизнь. Эта чешуя, нечеловеческие глаза, повадки… Это ты, только ты виноват, что он теперь… такой! Он не хотел быть двуликим и никогда не стал бы, если бы ты не пришел на Берк, если бы ты не ранил его… — Какой такой? — Глаза мужчины опасно сузились, руки сильнее сомкнулись на талии Хофферсон. — Иккинг обладает силой, способной повлиять судьбы многих, и я сейчас говорю не о том, что он будет единственным из людей, способных назвать небеса домом. Я говорю о том, что он не боится решать и действовать, не боится рисковать и брать на себя ответственность. Но он как был, так и остался человеком, Астрид. Даже Асы совершают ошибки, что говорить о нас? Ты ошиблась, когда пришла к нему сегодня в надежде исполнить предначертанное и ничего не потерять. Иккинг ошибся, когда поддался твоим уговорам, хотя… какой бы мужчина устоял перед тобой?! И я ошибся, когда пришел сюда за тобой и вызвал его на хольдманг, когда снова позволил своему сердцу полюбить. – Ты…слышал?! — покраснела девушка, разом растеряв половину ершистости и напрочь игнорируя его последние слова. — Слух у меня даже в человеческом обличье тоньше, так что да, я слышал почти всё, — не стал отпираться Эрет. — Он, хм, долго продержался. Не злись, братец честно предупреждал, что не умеет, но со временем научится. Всё, что вам нужно — остыть, забыть и повторить уже без спешки. — Никогда! Какого йотуна я вообще обсуждаю это с тобой! — спохватилась Астрид. — Потому что я — единственный, с кем ты можешь поговорить. Тебе никто не говорил, что ты диво как хороша, когда сердишься? — вдруг сменил тему Эрет, с удовольствием рассматривая ее раскрасневшееся от гнева и такое близкое лицо. Астрид осеклась и, фыркнув, отвернулась: — Троллеев фатгатг! — Во-о-о-о-т и комплименты пошли… Детка, я тебе точно нравлюсь! — мурлыкающе-довольно протянул Эрет. — Может, действительно, к черту Иккинга, раз уж он совсем плох? Одного твоего слова будет достаточно, чтобы сделать меня счастливейшим из людей. Плевать, что теперь ты мне сестра по крови, я всё равно не найду больше такой, как… — Как твоя погибшая жена? Я не она, Эрет, не Элсив, и у меня есть муж, которому буду верна, несмотря ни на что, так что не забывайся. Нравоучения закончены, братец?! Тогда убирайся с моего дракона, живо! — рявкнула девушка, острым локтем пихая нахала под ребро, но Версайнд, удержавшись с поистине кошачьей ловкостью и намекнув, что не отстанет, пока Астрид его не выслушает до конца, остался сидеть на месте. Впрочем, его руки так же остались на её талии, пока Хофферсон, ругаясь и костеря всех мужчин скопом на все лады (и, тем самым, чего и добивался Эрет), выплескивая на непрошеного доброхота всё скопившееся внутри напряжение, злость и обиду, подняла дракона в воздух. Едва Громгильда набрала достаточную высоту, Эрет, поняв, что Астрид не собирается следовать его совету и направляется к арене, тяжело вздохнул, ласково скользнул пальцами по шее девушки, вызвав очередную волну негодования и, нажав на какую-то точку, перехватил мигом обмякшую воительницу поудобнее, приказав дракону лететь к причалу. Громгильда, услышав незнакомый голос и забеспокоившись, обернулась и, увидев хозяйку в бессознательном состоянии, прибавила скорости. Часовой, проводив капитана молчаливо-недоуменным взглядом, сделал вид, что не заметил, как аккуратно и тихо тот ступал по скользким сходням, как кивком попросил расторопного Торма открыть дверь и зажечь факел, чтоб не оступиться на крутых ступенях и, не дай Тор, не уронить драгоценную ношу, что так доверчиво-уютно положила светлую голову на его плечо. Почти забытое, щемящее ощущение потери охватило мужчину. Так уже было однажды и тогда он пренебрег им, в этот же раз он защитит ту, что стала милее родины, желанней славы, чей взгляд пьянит сильнее миклагардского вина и ранит точнее стрелы Хёда. И пусть она — чужая жена, супруга побратима, гордая и своевольная, верная до конца данному слову и своему пути, не сломавшаяся даже после всех невзгод, обрушившихся на её хрупкие плечи, пусть маленькая златовласая ведьма, по прихоти норн похитившая его сердце, хитростью стала ему сестрой, он не позволит погибнуть еще и ей. — Одного твоего слова было бы достаточно… — бережно укладывая Хофферсон на лавку около стола в капитанской каюте, легким движением поправил упавшую вперед челку, очертил большим пальцем контур лица и губ, которых никогда не коснется поцелуем, сказал он, – … и я бы весь мир сложил к твоим ногам, но ты ведь любишь его, упрямого дурака, и, рано или поздно, но простишь ему. Спи, Астрид. Поднявшись на палубу, Эрет немного помедлил, раздумывая, не запереть ли дверь на замок, но не стал злоупотреблять доверием Змеевика (та и так с подозрением косилась на него золотым глазом) и, просто приказав Торму никого не пускать к спящей, принялся уговаривать Громгильду довезти его к арене. Драконница волновалась, не желая покидать всадницу, нервно топталась на месте, раскачивая судно, и поэтому Эрет лишь свёл её на берег и отправился пешком туда, где уже довольно давно находились Задирака, Сморкала, Магнус и Иккинг. Встретив направляющегося туда же Стоика, Эрет честно рассказал, что его невестка сейчас находится на корабле, коротко объяснил причину и дальнейший путь они продолжили вместе. Арена встретила попутчиков хлюпаньем сырого снега под ботинками, негромкими разговорами и неспешными приготовлениями. Сморкала и Иккинг таскали в стойло Кривоклыка охапки с соломой ( идея запереть потенциально неадекватного себя\дракона в самую большую клетку пришла на ум самому Иккингу и тут же была с жаром поддержана остальными, решившими, что в таком деле лучше перебдеть, чем недобдеть). Задирака, с упоением чешущий вот уже несколько дней нестерпимо зудящую спину обо что только можно ( в этот раз почетной торстоновской спиночёской стала статуя, стоящая около входа), одновременно декламировал отрывки только что сочиненной им саги о Трокварге Торстоне, который, по семейным преданиям, в одиночку сразил Снежного Призрака, уболтав его до смерти, а затем, используя тушу дракона как плот, доплыл на нем до Белых Земель, где с помощью одного лишь ножа добыл сотню шкур белых медведей и на айсберге ( дракон, по имеющейся у Задираки информации к тому времени не то был съеден отважным мореплавателем, не то протух и был скормлен более неприхотливым медведям и он, чтоб не искажать исторический факт, вставил и то, и другое в песню. Получилось, что Трокварг съел протухшего дракона вместе с медведями) вернулся сначала к острову Призраков, а затем - и на Берк, но за время путешествия от одиночества сошел с ума, одичав настолько, что перестал понимать человеческую речь и до конца дней жил у родни в закрытой комнате, ел сырое мясо, рычал и кусался. Магнус слушал его болтовню в половину уха, зорко следя за Иккингом и руководя процессом. Когда посчитали, что подстилки хватит даже для самой мягкочешуйчатой рептилии, фъёргардец, подумав, отправил Сморкалу за рыбой, мясом и живыми курами, просто для того, чтобы, как он выразился, "было", а причина ночного беспокойства уселся на корточки около стены лицом ко входу. – Что я должен делать дальше? – Ждать, но сначала я хочу рассказать, к чему тебе нужно быть готовым. – Говори, – ответил Иккинг, через его плечо внимательно вглядываясь в темноту. Юноша, хотя прошло не более трех часов, почти ничего не помнил, кроме сводящего с ума запаха и молчаливой податливой покорности, но, по реакции Астрид он понимал, что явно что-то сделал не так. Нет, наверняка он всё сделал не так! На форзаце той книги (о Тор, и почему он не прочитал её до конца, ограничившись несколькими первыми страницами! Может, действительно было бы легче!), которую ему принес Плевака и что теперь за ненадобностью лежала на самом дне сундука, было написано, что каждая женщина подобна искре, таящейся в свече и мужчина, желая стать искушенным в делах любви, должен сначала уметь разжечь её лаской и лишь затем сгореть сам. Иккинг не знал, кто написал эту книгу, но автор, верно, ничего не знал о северных девах, в глазах которых под ледяными айсбергами таятся яростные лесные пожары, чьи поцелуи пьянее и слаще старого мёда, а руки - нежнее морской волны. Юноша видел, как Забияка смотрела на Эрета и много бы отдал, чтобы его жена так же смотрела на него после первой ночи, но... Астрид никогда не была просто девушкой. Она никогда не была свечой, не была искрой, она сама была пламенем и там, тогда он словно потерял рассудок, когда почувствовал тепло и трепет её нагого тела под собой, когда всего после нескольких поцелуев услышал «Да»… Полно, да было ли оно, это короткое, как выдох, слово-разрешение или только померещилось в багровой пелене животной, чуждой его спокойной натуре страсти, после напрочь застлавшей сознание? В память лишь врезалась картинка, как Астрид после всего, свернувшись беззащитным клубочком, пытается безуспешно прикрыться рубашкой и её безжизненно - холодное "Не трогай меня. Уйди". Никогда и ни о чём Иккинг не жалел так, как тот момент, никогда не ненавидел и не стыдился себя больше, чем тогда. Но больше всего он жалел о том, что не вернулся, о том, что вообще ушел ( считай: трусливо сбежал), ведь эти шесть часов они бы могли провести только вдвоем, спрятавшись от всего мира за теплыми толстыми стенами и не спеша открывать себя друг для друга, эти долгих шесть часов она бы плавилась и горела для него... Уж лучше бы тогда, в их первое совместное утро, когда разум был холоден, а чувства - ярки, когда он осознавал, что именно делает, чем так. Иккинг даже не был уверен, что и в этот раз Астрид руководствовалась больше чувством, чем долгом, что не пришла лишь потому, что хотела спасти его и себя. Хотелось кричать от отчаяния, бить кулаками в стены, сдирая костяшки в кровь, по-звериному выть от бессилия и осознания непоправимости произошедшего. В голове медленно выкристаллизовалась ужасающая в своей ясности и простоте мысль: "Она не придёт. Астрид больше не придёт". Теперь всё будет иначе: он еще не скоро, если не никогда, сможет открыто и прямо посмотреть ей в глаза, не сможет запросто, как раньше, взять за руку, не сможет пригласить на танец или полетать вечером под луной, просто заговорить и посмеяться шутке. Случилось то, чего он так боялся и между ними теперь всегда будут жар и неловкость этого треклятого вечера, бесстыдно-красные пятна от его пальцев на белой коже, потухший взгляд и короткое "Уйди", будет огромное, на ширину холодной супружеской кровати и бесконечно-длинных зимних ночей, расстояние и ни одного моста. Ни крылья, ни самые искренние слова прощения, ни самые горячие поцелуи и самая терпеливая нежность не помогут преодолеть его, пока они будут помнить, а значит - всё. Даже если Астрид и останется с ним, даже если и будет вести себя так, словно всё в порядке, даже если когда-нибудь и простит, так, как раньше, не будет уже никогда. Иккинг усмехнулся: по крайней мере, вопрос о детях и возможном скором преемничестве теперь точно не стоял. – Ты меня не слушаешь, – с укором произнес Магнус. - А ведь на кону стоит твоя жизнь, парень. – Извини, задумался. Продолжай. "Соберись, ну же, соберись!" Привычная мысленная оплеуха не срабатывала и никак не получалось сконцентрироваться на словах мужчины. Внутри остро не хватало чего-то такого, чтобы память и рассудок отшибло напрочь, чего-то горячего и горького, чтоб смыть гадкий осадок на душе, чтобы забыться и не всматриваться до отупения в безразличное, серое от туч и лунного света ночное небо. "Не придёт". – Да очнись же ты наконец! Я битых полчаса твержу тебе одно и тоже, а понимания в твоих глазах не прибавилось ни на эйр! – рассердился тот. – Что, из-за той девки так убиваешься? Не она первая, не она последняя, найдется ещё, кому такого смазливого приголубить! Вот вернемся и все твои будут! – Астрид моя жена, – гневно осадил мужчину Иккинг, не повышая, впрочем, голоса и не поднимаясь. – Извинись. – Не знал, – смутился бородач, – думал, что так, просто, раз сама в баню пришла... Не сердись, правда не знал, уж больно молод ты семью заводить, не нагулялся небось ещё... Что, поссорились? Ничего, поначалу оно всегда так... Придумать правдоподобный ответ юноша не успел: пришли отец и брат (почему-то называть Эрета братом было легко и естественно, даже несмотря на ревность), неведомо откуда и совершенно непонятно зачем появились готи с Забиякой на Пристеголове и волей-неволей пришлось подняться. Все как-то разом заговорили, зашумели, обступив его полукругом. Забияка ахала, норовила потрогать чешуйки, одну даже попыталась выдернуть и, кажется, таки выдрала ( "На память, а то вдруг тебя прибьют и ничего не останется!" - нахально объяснилась она, пряча костистый кулачок за спину в ответ на его возмущенное "Эй, больно же!"). Готи, сначала выслушав фъёргадцев и после молча растолкав всех, просто зацепила его за многострадальную шею крючком клюки и, заставив согнуться в три погибели в неудобной позе, долго рассматривала, хмурилась, что-то беззвучно шепча, водила острым отросшим ногтем по горлу. На ее просьбу снять рубашку Иккинг ответил отказом и целительнице пришлось удовольствоваться рассказом компетентных свидетелей в лице Эрета и Магнуса. Стоик же просто молча встал сбоку и положил широкую ладонь на плечо сына. Эта молчаливая поддержка - лучшее, что он мог сделать, но точно так же Иккинга всегда поддерживала Астрид и юноша вновь непроизвольно глазами искал силуэт Змеевика в небе. Очень хотелось расспросить Эрета о ней, но юноша сдерживал себя: слишком много вокруг было посторонних ушей. Лишь Сморкала, обвешанный окороками и гирляндами колбас, как главная сноглтожная елка - щитами, коротко глянул, сплюнул и пошёл дальше к стойлу, бурча, что из такого дохляка и дракон получится так себе, не крупнее Жуткой Жути, а еды приволокли на целого Тайфумеранга. - А воду, воду принёс? - проверив, что всё исполнено, подогнал его Магнус. - шевелись, скоро полночь. – "Йоргенсон, принеси мяса!", "Йоргенсон, натаскай воды!" – бурчал недовольный брюнет. – Почему все это нельзя сделать с помощью Кривика? Почему я один должен это делать? Эрет повел носом, чуткие ноздри шумно втянули воздух: – От Иккинга почти не пахнет человеком и это может спровоцировать их на нападение. Лучше, если здесь не будет драконов. Или у тебя пупок развяжется, а, Сморкала? Неужто слабо притащить пару бочек? Над ареной низко пронеслась ширококрылая тень и Сморкала, возмущенно воскликнув, "Мне, значит, нельзя, а ей, значит, можно! Где справедливость, я вас спрашиваю!", поплелся выполнять задание. Эрет выругался, бегом, как стоящий ближе всех, бросился короткому тоннелю, соединявшему арену и площадку перед ней, но опустить решётку не успел: драконица, взмахнув крыльями, мощным потоком воздуха просто снесла его и, закрутившись винтом, горделиво приземлилась. – Почему ты здесь? – отряхиваясь, поинтересовался Эрет. – Ты должна была проснуться не раньше утра! Астрид проигнорировала его (как, впрочем, и Иккинга, первым порывом которого было утащить девушку в дальний угол для разговора, а вторым, более разумным и выбранным - дать и ей, и себе пережить и потом, когда - нибудь потом, он, наверное, найдет слова), и, спрыгнув вниз, задержалась около тележки с оружием, с преувеличенным вниманием рассматривая булавы и секиры. Громгильда же недоуменно покрутила головой, принюхиваясь, и, внезапно подпрыгнув, махнула хвостом, выпустив в сторону парня несколько шипов. Зрачки её сузились, глаза расширились, крылья развернулись вверх и назад, зрительно увеличивая ее в глазах противника, из клюва раздалось угрожающее щёлканье и рёв. Люди едва успели отпрыгнуть кто куда, ощетинившись оружием. Иккинг успел перекатиться, когда в его направлении полетели уже лавовые залпы. – Девочка, нет! – крикнула Астрид, забегая наперёд и, расставив руки крестом перед Змеевиком, загородила ей обзор,тем самым дав Иккингу несколько мгновений. Громгильда затопталась, заметалась из стороны в сторону, стремясь обойти хозяйку и во что бы ни стало уничтожить то существо, что её так напугало, вытягивала шею и прицельно плевалась, разрушая репутацию наследника вождя и бессовестно гоняя Покорителя драконов по арене. Иккингу это сразу напомнило похожую ситуацию с Астрид. Легче от этого не стало, но подсказало решение. – Никому не двигаться, она не в себе! Я знаю, что делать! Астрид, отойди! Хофферсон послушалась, Змеевик, рыкнув, шагнула вперед, но бросить щит парень не успел. Неожиданно сбоку прилетела веревка и следом прыгнул Эрет, прижав рогатую голову к земле. – Твой дракон взбесился или всегда такой, характером в хозяйку?! Она едва не убила нас всех! – крикнул Эрет, с трудом удерживая спеленатого дракона. – Громгильда! Не трожь ее, троллий сын! Кулак подбежавшей воительницы, звонкое «Это тебе за заботу!», вмазавшиеся в челюсть, стали ему благодарностью. Девушка оттолкнула мужчину, принялась успокаивающе гладить драконицу по морде, что-то тихо говорить... Через некоторое время взгляд Громгильды сфокусировался, она перестала биться и рычать и, когда Эрет опустил Змеевика, а Астрид сняла с неё путы и отвела прочь. Вернувшись и так и не посмотрев в сторону мужа, молча встала около входа. – Что ж, это ещё одно подтверждение вашим словам, – Иккинг снял два факела со стены, поставил там же свое оружие и развернулся к остальным. – Отец, ребята... Вы, наверное, идите, скоро полночь, тут будет небезопасно. – Ха, и пропустить такое зрелище? Ты серьезно, командир?! – дуэтом воскликнули Торстон. – Брысь отсюда, я сказал! Нашли развлечение! – рявкнул Стоик, но близнецы остались стоять как стояли, только пальцы Забияки шустрее забегали по спине брата, не то щекоча, не то почесывая. Задирака, блаженно прикрыв глаза, направлял движение: "Ниже, между лопаток почеши...О да, вот тут хорошо... По позвоночнику пройдись ещё разок...". Стоик, махнув на баламутов рукой, крепко обнял сына, проговорив: – Прости, что приходится запирать тебя, как преступника. Запомни: что бы не случилось, ты - мой сын и я горжусь тобой и тебе есть, ради кого вернуться. Поговоришь с ней? Юноша отрицательно покачал головой, стараясь не прислушиваться к разговору в другом конце арены. – Так как тебе удалось? – с опаской косясь на дремлющую за решеткой Громгильду, спросил Эрет. – Торм. Он оказался очень любопытным и очень неловким. Но как ты посмел? – Тебе нужно было поспать. Я дал тебе эту возможность, руководствуясь исключительно заботой. Поцелуешь? Мне говорили, что я в этом хорош. – Что?! – возмутилась Астрид. – Да я терпеть тебя не могу! Ты назойливей навозной мухи и Сморкалы Йоргенсона, вместе взятых! Даже будь ты последним мужчиной в мире, читай по губам: ни-ког-да, Версайнд. Покажи, кстати, как ты это сделал, пригодится. – Какая же ты всё-таки..."И не моя"... Нужно нажать вот сюда, – Эрет коснулся пальцем точки на своей шее, посчитав, что второй раз трюк не пройдёт,– и долгий крепкий сон обеспечен. – Заткнитесь оба! – воскликнул вернувшийся с ведром воды Сморкала. Видимо, он всё-таки летал к колодцу на Кривоклыке. – Вы можете хоть минуту не грызться? Как Торстоны, ей-Тор! –Для особо недалёких с бараньей башкой и цыплячьими мозгами уточняю, что мы с сестрой не спорим, а дискутируем, ведь, как сказал Сократ, - лицо Задираки приняло донельзя серьезное и одухотворенное выражение, указательный палец левой руки многозначительно оттопырен вверх, что выглядело донельзя смешно и нелепо от того, что он так и не перестал елозить тупым концом короткого копья, которое ему отыскала уставшая сестра, по спине, – лишь в споре рождается истина. – Кто сказал? Какой-такой Скрать? Не знаю такого, – неверно повторил Сморкала, просто высыпая привезенную рыбу прямо на солому, логично рассудив, что вряд ли дракон, будь он хоть трижды Иккингом и сыном вождя, потребует тарелку и столовые приборы. – Истина в том, что вы оба - пройдохи, балбесы и вреда от вас больше, чем пользы! – Неправда, мы с Забиякой представляем собой идеальное сочетание красоты, силы и ума, причем в двойном размере! – возразил Задирака, гордо задирая острый подбородок и не прерывая своего занятия. – Ага, скорее – разделённое на четыре, причем Барсу и Вепрю досталась большая часть! – отозвался Йоргенсон. – А что, только Иккингу можно иметь умного дракона?! – возмутился Торстон-младший. – Наш Пристеголов посообразительней некоторых присутствующих здесь викингов будет, вот. Эх, о чем можно с тобой говорить, Сморчок, если ты не знаешь, что такое диалектика, не подозреваешь, какие глубины познания человеческой природы открыла для нас философия! О, Эрет! Почеши спинку, будь другом, а! – Иди к нему, златовласка. Астрид, не шелохнувшись и отрицательно покачав головой, смотрела, не отрываясь, на фигуру мужа и внезапно её губы горячо коснулись выбритой щеки: – Не оставляй его, помоги, я... я прошу, Эрет...пожалуйста...помоги ему... Иккинг и Эрет, скрылись в освещенном трепещущим светом факелов стойле, тяжелый лязг запоров и повисшая ватная тишина возвестили о начале тягостного ожидания: до полуночи на Берке осталось меньше часа.