Во что играют Боги

«Я пришла бедой, дождевой водой, Горькою слезой, слепой грозой! Так напейся меня и умойся мной — Осыпается время за спиной…» Мельница «Княже».

— Что ты задумала? — спросил прокашлявшийся Иккинг. — Я попробую позвать Дракошу, — невозмутимо произнесла Забияка. — В это время года его стая обычно охотится неподалеку. — Погоди, не хочешь же ты сказать, что он узнает тебя после стольких лет? — недоверчиво спросил Иккинг. – Не хочу тебя расстраивать, но мы не так много знаем о длительности памяти драконов, а о Кипятильниках — особенно, это малоизученный вид. Вряд ли он вспомнит тебя. — Почему? — удивилась девушка. — Мы с братом всегда прилетаем сюда проведать малыша. Кто, по-твоему, снял бревно и веревки с его зажившего крыла? Кто помог влиться в стаю? Все эти годы мы поддерживали связь и я надеюсь, что Дракоша и сегодня откликнется. Он немного подрос и, думаю, вполне сможет помочь нам. — Насколько он большой? — продолжал расспросы юноша. Ему всё ещё не верилось, что безалаберные и безответственные близнецы смогли столь долго интересоваться жизнью другого существа. Видимо, та связь, что возникла между Забиякой и Дракошей, была по-настоящему крепка. — Давай честно: у нас нет альтернативы, как нет и времени придумывать весло заново, — жестко отрезала Забияка. — И уж кому как не тебе знать, что в мире все возможно, стоит только приложить усилия. Да, я приручила Дракошу. Да, я чувствую ответственность за него. Да, любой, кто обидит малыша, проклянет день, когда родился, потому как мы с братом превратим его жизнь в сущий кошмар. Мы не такие разгильдяи и бестолочи, как думают многие, мы можем меняться. Посмотри на себя: никто не ожидал, что из дохляка и зануды вроде тебя получится такой толковый командир, отчаянный воин и весьма симпатичный парень. — Эй, Забияка, это ты к чему? — воскликнул юноша. — К тому, что твое занудство и привычка все контролировать никуда не делись. Ты прям как Стоик, ей-Тор. Надо рисковать, Иккинг, рисковать и больше доверять другим. Мы же викинги, риск у нас в крови! Давай попробуем, а там — будь что будет! — Ну что ж, идея неплоха, — признал перень. — Давай. — Будь готов накинуть аркан на Дракошу. Вот, эта веревка сплетена из моих волос и смазана рыбьим жиром. Он не будет рвать её и подчинится. Тем временем Задирака, зажав одной рукой нос, с помощью Престиголова тащил из трюма большой бочонок с ворванью. Точнее, бочку нёс Вепрь, а Задирака висел на шее у Барса. — Я надеюсь, ты не будешь, как раньше, снова мазать меня этой гадостью и подвешивать на веревке, чтобы приманить своего чокнутого дракона? — с опаской спросил он, сковырнув ножом крышку и, на всякий случай, отползая подальше от сестры вниз по драконьей шее. — Сейчас увидишь! — многообещающе произнесла Забияка и, скривившись, кисло добавила, забавно растягивая слова: — Только мне надо одежку сменить, готи что-то говорила о освобождении сути и ещё много умных длинных непонятных слов… Короче, без этого нельзя никак. Девушка, подхватив свою сумку, ничтоже сумняшеся скрылась в капитанской каюте. Вслед за ней решительно направился Эрет, коротко бросив: «Погоди, ведьма. Нам надо поговорить». Задирака, видя такой расклад, встрепенулся и хотел было пойти с ними, но Забияка отмахнулась: «Я сама, бро». К слову, Заб также хотели оставить дома. Но… кто может приказать сейд (читайте: кто может остановить Забияку Торстон, если намечается «веселье» со взрывами, разрушениями и массовым членовредительством)? Правильно, никто, ведь даже вождь и готи ей теперь были не указ. Девушка, перед отплытием преспокойно устроившись около борта, с усмешкой заявила, что проклянет всех присутствующих, если ей будут мешать развлекаться. Таким образом, в поход, как и планировалось изначально, отправилась вся шестерка Всадников в полном составе. Впрочем, Иккинг настоял, чтобы близнецы пообещали беспрекословно слушаться его и придерживаться плана, иначе… Что будет делать, если они что-то выкинут, он так и не придумал и лишь пообещал, что отстранит их от полетов на Престиголове (очень страшно, учитывая, что у Задираки теперь есть собственные крылья и пламя, способное расплавить драконостойкую — Рыбьеног проверял — цепь) и не позволит участвовать в дальнейшем строительстве (а, значит, — и в сражениях с охотниками, что куда обиднее, поскольку работать парочка не очень-то любила) Драконьего Края. Как бы то не было, но слово близнецы дали и пока что вели себя вполне адекватно и спокойно. Даже слишком спокойно, для себя. Эрет после короткого — и десяти минут не прошло — разговора вышел из каюты еще более сосредоточенным и смурным. О чем они говорили, так и осталось тайной, но одно было ясно: разговор был не из легких и готи была права, говоря, что гордости и проницательности Забияке не занимать. Мужчина, по пути раздавая указания, быстрым шагом направился к рулевому и, оттолкнув того в сторону, занял его место, даже не взглянув на девушку, когда она некоторое время спустя появилась наверху. Непривычно было видеть Забияку в длинной светлой рубахе, поверх которой была надета юбка, состоящая из четырех отдельных полотнищ, скрепленных лишь на поясе тонким шнурком. Юбка было неудобной, то и дело хлопала девушку по ногам, норовя взвиться от малейшего порыва ветра выше острых коленок. В рубахе с неудобными праздничными, как на свадебном платье Астрид, рукавами, страшно было поднять руки, чтоб ненароком не унесло. В этом одеянии Забияка выглядела женственной, хрупкой и неожиданно красивой. Облик юной сейд, освещенной играющей с людьми в прятки почти полной луной, стал таинственнее и мягче, кожа — белее и прозрачнее, осанка — горделивее и ровнее. Лица ее, больше скрытого тенью от паруса, было почти не видно, лишь выделялись глаза, подведенные черной краской и оттого более яркие, чем обычно. Сейчас Забияка выглядела не как живой человек из плоти и крови, а как существо из мрачного Хельхейма, куда живым путь заказан. Рыбьеног даже дар речи потерял и чуть не свалился со спины Сардельки, когда её увидел и только ехидная подколка Сморкалы привела его в чувство. Забияка неспешно прошла к носовой части корабля, уселась на борт около драконьей морды и стала распускать косы, что-то шепча себе под нос и любовно распутывая каждый узелок. Иккинг, конечно, всегда догадывался, что волосы Забияки длиннее, чем у Астрид, но одно дело — предполагать, а другое — видеть собственными глазами, как на мокрую и седую от холодных капелек тумана палубу медленно, тяжело и торжественно опускается живое струящееся серебро. И, казалось, что сейд, подобно плющу, пускает корни, врастает во влажное почерневшее просоленное дерево и бурлящую воду каждой прядью, каждым словом, каждым жестом, исполненным неведомого им смысла, растворяется в этой ночи и сама становится ночью. Заколки — зажимы девушка передала брату, что безмолвной тенью встал рядом, потом костяным гребнем тщательно прошлась по освобожденным волосам, завершая приготовления и выпрямилась, развернувшись вперед, к носовой фигуре. Рукава, расплескавшимися чаячьими крыльями за худой прямой спиной, взметнулись вверх и назад, в костистой ладони блеснул нож. — Лей, — кивнула она Задираке, указывая в сторону ворвани. — Медленно, чтоб хорошо растеклось, Дракоша должен учуять запах. Как закончишь, становись рядом, держись за борт и ничего не бойся. Я буду звать ветер. Не оборачиваясь, позвала, добавив в голос едва заметную усмешку: — Так ты поможешь мне, двуликий, или мне и на этот раз нужно всё делать самой? На лице Эрета видно было, что ему очень не хочется делать то, о чём просит девушка, но долг и предостережение готи заставили его подойти. — Ты принимаешь свой путь, Эрет Отважный Версайнд, вождь Фъёргарда, сын Ульва Одноглазого? — спросила Забияка, протягивая ему нож на раскрытой ладони. — Я отдам тебе свою кровь и голос, отдам за тебя жизнь, если понадобится, но не отдам тебе ни крохотного кусочка сердца, ведьма, ибо оно и мне не принадлежит. — Что ж, честный и достойный ответ, двуликий. Так режь скорее, тебе это привычней. Помоги и ты, брат. — Что надо делать? — Если можешь, пой с нами. Видимо, этой ночи мало было уже пролитой крови и она, пьяная и жадная, торопливо слизывала черные капли, стекающие с плотно прижатых друг к другу ладоней на белый наряд девушки, на серебряные косы и влажную палубу, на меховую накидку воина и его сапоги, языками поднявшихся волн, переваливающих через борта в такт песне. Откуда взялись эти слова, гордые, острые, полные ярости и надежды, не знали даже сами, но звук — сначала тихий и неясный, как далекое горное эхо — становился все громче, все уверенней, из просьбы превращаясь в приказ. Уже никто из них не мог сказать, кто первый начал петь, кто ведёт, а кто из них поддерживает — их голоса, как и кровь и тени, как небо и вода, как ветер и раздувшийся парус, слились воедино. Казалось, что и люди, и море, и корабль, и сама луна застыли, завороженные и плененные звуками живого человеческого слова, древнего, но, в тоже время, и юного нахального колдовства, волей троих, осмелившихся сотворить невозможное. Маленькая ладошка Забияки почти полностью скрылась в широкой ладони Эрета. Он следил за тем, чтобы девушка не упала и, почувствовав ускорившийся бег корабля ногами, крепче сжал её ладонь: не обманула, смогла. Об оплате, которую попросила у него Забияка взамен, он старался не думать. Задирака же, оставшись по ее просьбе слева позади, придерживал сестру за плечо и, прикрыв глаза, пел лишь одними губами, не решаясь смешать дуэт пробудившейся сейд и её айт-витгарра. Пой громче, пой яростней, ветер, Тропу среди волн укажи: Отправимся в путь до рассвета, И путь наш на север лежит! Брат, крепче держи свою флягу: Нам вёльва пророчит полёт! В сердцах пусть не гаснет отвага, И море нам славу споёт. Пой громче, пой яростней, ветер, Гони по волнам корабли: Мы верные Одина дети, Безжалостны наши клинки! Нас ждет славный бой за отчизну, За фьорды, за память отцов, Коль нам суждено — так погибнем, Не пряча когтей и клыков. Вдруг Забияка осеклась и подбитой птицей опустилась на палубу. От падения ее удержали руки брата и Эрета. Она была бледна, глаза ввалились, а губы потрескались и посинели. Белые одежды ее давно промокли и не спасали от холода и ветра, отяжелевшие от влаги волосы спутанной пряжей лежали у босых холодных ног. — Еще не все, не отпускай и закончи сейд. Возьми столько, сколько надо, тебе можно, двуликий. Я справлюсь,сильная. Пой, Эрет, сочтемся потом. Эрет кивнул и, опустившись на корточки рядом, устроил голову девушки на своем плече, продолжил сам: Пой громче, пой яростней, ветер, Раздуй до небес паруса: На Фъёргард прибудем с рассветом, И кровью окрасим снега! И не избежать нам Валгаллы, Как и не сбежать от любви Валькирий, чьи очи — как звезды Нам светят в промозглой ночи. Пой громче, пой яростней, ветер! Пена пусть бьётся в бока. Отправимся в путь до рассвета, Словно дракон в облаках! Друг, крепче держи свою флягу: Нам вёльва пророчит полёт! Пусть в сердце не гаснет отвага, Над пеною песня плывет! Его звучный, сильный голос летел далёко вперёд, постепенно угасая, летел туда, где в туманной дымке нерожденного ещё дня невидимая глазу шестерку берковцев ждала вторая родина — остров Фъёргард, ждала славная битва и, возможно — славная гибель. Певец вздрогнул, последние звуки тяжело упали в черные волны за бортом и их смяло килем. Иккинг, встав рядом, положил ему руку на плечо: «Я с тобой, брат». — Отнеси сейд вниз, пусть Астрид позаботится о ней. А лучше — ко мне в каюту, там тише. Ей надо поспать, она отдала больше, чем могла, — кивнув на закрывшую и сомлевшую Забияку, попросил Эрет, осторожно разжимая крепкую хватку узкой ладони, но не решаясь потревожить её более необходимого. — Я встану к рулю. — Её зовут Забияка Торстон,— неожиданно зло буркнул Задирака, отталкивая его и помогая сестре встать. — И она любит тебя вообще-то, поэтому и помогла. Уж мог бы запомнить. — Я знаю, как её зовут, но никогда не назову её по имени. Отныне имя ей сейд Шенри, что на языке моей матери значит «буря». И я, и мой народ будем звать твою сестру только так, чтоб не тревожить её сердце и помнить, что она сделала для нас. И я знаю о её чувствах, но не могу ответить тем же. — Но твоя семья… их нет, ты свободен! Так почему? Версайнд горько усмехнулся и продолжил: — Пророчество стало моим проклятием: не оплакав, как положено, Элсив и сына, не справив тризны по погибшим, я отправился в путь, чтоб совершить месть. Но северный ветер залечил мои раны новым чувством и имя ей иное. Забияка, приоткрыв мутные осоловевшие глаза и оттолкнув руки брата, попытавшегося увести её, жадно и внимательно слушала каждое слово, зная, что он скажет, но желая удостовериться ещё раз. Иккинг тоже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Эрет прервал его: –Ничего не говори, дай мне закончить, я хочу быть честным с тобой и с тобой, ведьма. Чтобы не напророчила готи, какую бы судьбу не уготовили нам норны, я уверен, что наши нити переплетены крепче, чем жилы в руках Нъёрда, и, если нам суждено выжить в грядущей битве, пусть эта нить не прервется никогда. Я горд тем, что могу назвать тебя своим братом, но моя душа рвется на части от того, что я не могу назвать любимую женщину своей. Я говорю не о тебе, сейд, нет. Я люблю твою жену, Иккинг, люблю не как сестру, но как женщину и хочу, чтобы ты знал это. Я зпринял решение: я не стану заключать союз с девой из клана Торстон, даже если по истечении отпущенного срока я умру. Пусть не сердцем, но телом я останусь верен Элсив. Однажды я не смог уберечь любимую и сейчас клянусь пред всеми Богами, что не позволю и волосу упасть с её головы. Но и слова, данные сейд, не станут пустыми, потому что обязан ей слишком многим. — Так дай мне то, что я прошу, сейчас, воин! — выпрямившись, гневно крикнула Забияка. — Я не смогу исполнить твою просьбу полностью. Иди, тебе нужно отдохнуть. Кто знает, может, Боги смилостивятся и пошлют мне более достойную смерть завтра? — Дай угадаю: Забияка что-то попросила у тебя? — спросил Иккинг. — Да. Мой дом сгорел, мой сын умер, мой народ — на краю уничтожения и потому она попросила меч моих предков…и услугу. — Что конкретно, можешь сказать? Ответить Эрет не успел: вода за правым бортом вскипела, показалась шипастая голова Кипятильника. Ноздри дракона, сосредоточенно принюхивающегося к палубе, раздувались. — Дракоша! — радостно завопил Задирака, распахивая объятья навстречу зубастой морде. — Иди, я тебя почешу, малыш! Впечатавшись в шею «малыша» и едва ли не свалившись за борт, Задирака стал почесывать его. Дракоша прикрыл глаза, замурлыкав. — Ого, ну ты и вымахал за год, здоровяк стал! Твоя подружка сейчас в отключке, так что я за неен! Иди сюда, вот, вот так, хороший дракон! Поможешь своему другу Задираке, а? Конечно поможешь… Заинтересованный дракон изогнул длинную шею и приблизил голову к юноше, тут же получив припасенную заранее рыбину. Сьев угощение, снова стал принюхиваться. В этот момент Иккинг и накинул на него петлю аркана, сплетенную из волос Забияки и крепко связанную с цепью. Дракон дернулся, хищно сузил веки. Длинная шея вознеслась вверх выше мачты, щеки и горловой мешок раздулись, готовые залить палубу кипятком, но голос Задираки и знакомый запах быстро успокоили его. — Сморкала, покажи ему дорогу! — крикнул Иккинг, закрепив цепь и не веря, что полдела сделано. — Не надо, я сейчас! — Задирака с ловкостью хорька вскочил Дракоше на спину, уцепился за выросты на шее и переполз на голову, крепко ухватившись за рог на носу и для надежности обхватив его ногами. Обосновавшись, махнул рукой, показывая, что всё нормально и с силой дёрнул голову дракона вправо, задавая направление. Натужно заскрипели натягиваемые цепи, корабли выстроились правильным клином, дёрнулись и устремились вперед с сумасшедшей скоростью. Казалось, что днища не касаются поверхности воды, а летят над ней. Воины схватились кто за что, лишь бы удержаться и не упасть в воду. — Мы успеем и ещё до третьего рассвета увидим вершину Фьйелра! — крикнул Эрет. — Благодарю, ведьма! — Всё имеет цену, — тихо проговорила Забияка. — Если буду жив — ты получишь то, что просишь, даю слово, — твёрдо ответил он. — А теперь скорее, скорее вперед!