Директор. Цена поступка

Звонок раздался посреди ночи, около двух часов. Алексей услышал его не сразу, уловив резкий звук где-то в сновидении и только через некоторое время осознал, что звук слишком громкий и настойчивый. — Але, слушаю, — это было почти вранье, потому что спросонья, считай, и не слушал ничего. Но голос в трубке заставил мозг заработать. — Алексей Петрович, слышь? Это Косуев! Ты тут? — Да, Борь, слышу, — прохрипел со сна, не открывая глаз и не включая видео, — Что случилось? Это был шеф службы безопасности производственного центра в Верховино и по совместительству — бывший одноклассник Алексея. Нельзя сказать друг, но хороший приятель. Его, бывшего офицера внутренних войск Бориса Владимировича Косуева Тихомиров пригласил год назад на должность начальника СБ в новый Центр комплектации, открывшийся в Верховино. — Леш, жопа тут! У нас случился взрыв! Фура рванула прямо на разгрузке, рядом со вторым складом. Там пожар. Ничего пока не понятно. Там ночная смена работала. Полно народу. Жертвы? Да, точно есть. Сколько не знаю. Там всего 25 человек было. Кто-то выбрался. — Почему так много народа? — Алексей почувствовал, как холодеют пальцы. — Так поставка вчера только в 11 ночи пришла. Грузчиков вызвали, кладовщик, уборщики были, охрана. — Что сейчас? — Еще тушат. Сигнализация сработала…. — Это теракт? — Да, кто же сейчас скажет! Следственная группа выехала. Взрыв был, такой, что аж тряхнуло все вокруг. Пожарная система тушения не справилась. Температура адская. Те, кто близко стоял точно погибли. Откуда фура или, может, фуры пока неясно. Их шесть штук приехало. Леш, прости, не уследил. Собаки ничего не учуяли. Моя ответственность. Но к тебе завтра приедут, жди. — Я понял, — прохрипел теперь уже от волнения Алексей, — Держи в курсе. — Конечно. Алексей аккуратно положил сетевик на полку у изголовья кровати и откинулся на подушку. Сначала появилось ощущение, что время остановилось. Глухая темнота спальни, казалось, поглотила не только очертания комнаты, но и все звуки. Через плотные шторы не проникало ни лучика света с улицы. Не раздавалось ни единого звука. Как будто попал в безвременье, где можно застрять навечно. Бесконечное время для страшных дел. Тихомиров лежал и всматривался в то место, где должен был быть потолок, но не видел ровным счетом ничего. Будто ослеп и оглох одновременно. Ужас охватил с такой силой, что он почувствовал острейшую необходимость разбить душащую тишину. Он аккуратно спустил ноги на пол и медленно, будто на ощупь, направился в сторону ванной. Там, без резких движений включил воду, брызнул себе на лицо, пытаясь вернуть самообладание и контроль над ситуацией, понимая уже, что ничего не получится. В одно мгновение улетело спокойствие и благополучие и чем больше пробегало минут, тем яснее становился этот факт. И вот, когда до мозга окончательно дошел весь ужас случившегося… накрыло. А потом очнулся и поразился результатам своего неистовства. Ванная была разгромлена в пух и прах. Дизайнерские зеркала разбиты — одно на полу, другое еще висело, но было покрыто паутиной трещин, раковина, расколотая пополам, еле держалась на разломанной тумбе. Осколки пузырьков, флаконов и зеркал ровным слоем покрывали пол. Даже несколько кафельных плиток отвалились от стены и их осколки валялись в общей куче мусора. Алексей Петрович поднял голову и рассеянно отметил, что хотя бы потолок остался без повреждений — менять еще и освещение с отделкой не придется. Генеральный почувствовал, что немного отпустило. Шатаясь, будто пьяный, он направился на кухню. Там, в холодильнике стояла бутылка холодной воды и, кажется, это было именно то, что сейчас нужно, чтобы начать соображать. Но, по дороге Алексей сообразил, что-то не так с правой рукой. Она болела. И только дойдя до кухни, включив свет и глянув на костяшки он осознал масштабы проблемы. Они были сбиты в кровь и уже начали опухать. Голова закружилась и Алексей Петрович осел на пол. *** Пять лет. Ему дано было пять лет жизни. Тихомиров ни секунду не сомневался, что, начав разбираться, следователи выкопают много чего, и в том числе его тайну. И тогда… Что будет тогда, думать не хотелось. Да и не получалось. Кружилась голова, мутило…. Боль в руке держала на поверхности, чтобы не уплыть в истерику… Там были люди. Мужчины, женщины… он был за них в ответе. Не Косуев, нет. Такое знакомое и почти забытое чувство — вина, желание расплаты, желание чтоб сняли этот груз…. Айвон… черт. Нужно к нему. Он смог бы…. Вина бурлила как лава где-то глубоко внутри, а на поверхности колыхалась боль, не давая вырваться и сжечь, и если б не она — рвануло б, кажется, и не оставила бы от директора даже мокрого места. С трудом преодолев темную хмарь перед глазами, Алексей решил, что нужно двигаться. Он встал, еле передвигая ноги побрел к заветной комнате, каморе. Нужно было… сделать боль сильнее.

***

У каждого эннерваса камора вызывала совершенно определенные эмоции — страх и искупление, потребность и покорность. И надежду на облегчение. У каждого ардуса — решимость, и заботу, и осознание собственного могущества и власти. И ответственности. Эти комнаты предусматривались в планировках каждого дома или квартиры, но обставлялись в соответствии с доходом. Богатство отделки и наполнения зависели только от фантазии и обеспеченности хозяина жилища. В домах богатых — хорошая звукоизоляция, легко моющаяся отделка, встроенная техника и приспособления — кольца, крюки, лебедки, , кресты, различные станки для порки. В домах попроще и роскоши поменьше. Но везде имелась подведенная вода, слив в канализацию, хотя бы один пыточный крест. И стеллажи с соответствующим наполнением — плети, кандалы, расширители, веревки и прочая утварь. У самого Алексея в квартире тоже была такая комната — очень минималистичная, темно серая плитка и мебель с отделкой под металлик, минимум цвета, максимум эргономики. И он, при желании, если это было бы удобно, мог привести туда ардуса. У него все было по высшему разряду, хоть он практически и не пользовался этим помещением. Освещение регулируемое — от очень яркого до приглушенного, от холодного белого до теплого. Сенсорные электрические коврики, кресло с фиксаторами и масса других разнообразных и разнокалиберных девайсов. «Черт, нужен Айвон. Не смогу сам. Бесполезно.» Алексей запер дверь и опустился на четвереньки на электрический коврик, ввел в свой задний проход электрод, выставил программу и… представил, что его ардус здесь, близко, смотрит на него. Что ему надо только дождаться. Коврик нагревался под коленями, волнами пробегали разряды по всему телу, вызывая болезненный отклик внутри. Он мог бы устроить себе и большую пытку, но инстинкт самосохранения еще не совсем его покинул. Боль прошивала несильно, но настойчиво. Не самая удачная идея — заниматься таким самообманом, но лучше так, чем свихнуться от мыслей. Следующие пять минут его трясло, а потом отпустило, оставив только жжение в коленях. Потом все заново. Волнами накатывала боль и думать о чем-то кроме нее уже не получалось. И только тяжкое понимание, что ардус не придет, напоминало о тщетности всех этих действий….

***

Наутро Алексей Петрович закрылся в своем кабинете. Чувствовал себя так, будто его завалило бетонной плитой. Ночью, пару часов он трясся в каморе, почти безрезультатно. Так, немного снял симптомы, понимая, что в ближайшем будущем ему не светит встретиться со своим ардусом, готовый рыдать от отчаяния и не имеющий права на подобную слабость. Потом кое-как привел в порядок разбитую руку. Обращаться к врачу не было сил. Уборку в ванной оставил на потом — там так и остался полный разгром. Каким-то образом ему даже удалось заснуть под утро. И конечно, в офисе его никто не ждал. В субботу там был только дежурный. Нужно было вызывать людей и давать распоряжения, надеясь, что никто не заметит, насколько он выбит из колеи. Хотелось выть и биться головой о стены и, конечно, это было совершенно неприемлемо и нужно было держать себя в руках. Голова гудела. Влив в себя пяток чашек кофе, он взялся за сетевик. Первый звонок он сделал секретарю. — Никита, это Тихомиров. У нас проблемы. Мой отпуск отменяется, — скривился, представив обалдевшую физиономию секретаря, — Как скоро ты сможешь…? Через час? Хорошо. Жду в офисе. Следующим набрал юриста: — … Да, Василий Сергеевич, срочно. Я все понимаю, но вам за это немалые деньги платят. Мне нужно, чтобы вы или хотя бы кто-то из ваших сотрудников был к приезду следователей. Звонок в центральную СБ с распоряжением о введении чрезвычайного положения во всех филиалах был делом пяти минут. Выдохнув, Тихомиров принялся сочинять неприятное письмо — членам Совета директоров Pharma Industries. Отчет из Верховино пришел в 11 часов. Короткий, сухой. Что произошло поминутно, сколько погибших, какие даны распоряжения. К 12:00 пришли юристы. А в час в кабинет заглянул секретарь: — Алексей Петрович, тут к вам… следователь. — Зови, — кивнул Директор. Приехал представитель следственной группы, сероглазый, пожилой и очень серьезный. Он с каким-то недоумением глянул на Директора. — Тоже думали, что опечатка? — спросил Алексей, усмехнувшись, стараясь скрыть нервную судорогу. — А что, уже были инциденты? — Конечно. Почему-то большинство людей считают, что Генеральный Директор обязательно должен быть седым и толстым. — Э-э-э… я действительно другим вас представлял. Постарше. — Да ладно вам. У меня вполне солидный возраст, 35 уже вот-вот. — Ну, хорошо, извините, я не представился. Зуев Семен Григорьевич. Старший следователь. Давайте перейдем к делу. Вы конечно уже в курсе, что у вас в Верховино случилось? Взрыв. Погибли, по предварительным данным, восемь человек, ранено — семеро. Среди погибших две женщины-кладовщицы, и шесть мужчин — четыре грузчика, охранник и водитель. Среди раненых — две женщины и пять мужчин. Есть несколько версий произошедшего. И мы хотели бы услышать вашу. — Если вы не против, я приглашу своих юристов. Чтоб все было по правилам. — Конечно. Разговор продолжился только когда все собрались. — Я не склонен, — заговорил Тихомиров, — кидаться необоснованными обвинениями и гадать на кофейной гуще. У меня нет никаких версий и предположений о случившемся. Я не знаю, кто бы это мог быть. Конкуренты у нас, конечно, есть, но я не знаю никого из них, кто пошел бы на такие радикальные действия даже для того, чтобы вышибить нас с рынка. Не говоря уже о том, что один склад — это не повод закрывать производство вообще. — Понимаю. Есть еще версия о террористах, но она очень не устраивает следствие. — Почему? — Террористы не молчат. Если они хотели что-то продемонстрировать, они бы об этом кричали. В сетку бы выложили. А так — бессмысленно получается. — Плохо. — Да. И вы не представляете, насколько. Если наиболее очевидные версии отпадут, это приведет к долгому, трудному расследованию. Вплоть до того, что придется перетряхивать весь персонал как бывший, так и актуальный на предмет, кто мог желать отомстить или кому и за что. Мы можем вообще никогда не найти виновного, особенно если это случайный псих. Мало ли. Кроме того, не стоит исключать и версию о намеренном саботаже изнутри. Возможно вы лично кому-то насолили? Мне все еще не ясно, насколько хорошо была поставлена работа верховинской службы безопасности. Насколько я в курсе, там ваш знакомый заправлял? — Да. Это так. Я в нем достаточно уверен, чтоб даже не предполагать его злой умысел. — И, тем не менее, не понимаю, как можно было не заметить столько взрывчатки. Взрыв был примерно как 10 кг тротила. — Легко. Там же огромные фуры. Следователь на минуту замолчал, а Директор в бессилии откинулся на спинку кресла. Ну, кому понадобилось это? Чего он этим добивался? — Я слышал, вы собирались в отпуск? Вы же понимаете — придется отложить, — следователь ему явно сочувствовал. Директор только головой покачал. Конечно, понимал, куда деваться-то? Как раз сообразил, что необходимо срочно позвонить Айвону. Накатило стотонное чувство вины — и за то, что не доглядел, — он виноват, а кто ж еще? — и за обман и даже вот за эту задержку с приездом к Айвону, грозящую перерасти в разрыв. Понадобилось адское усилие, чтобы не застонать в присутствии следователя. — Через час, после нашего разговора я поеду в Верховино. Там уже пресса кипятком писает, почему Генеральный еще не явился и не отчитался. Будто для меня все очевидно. Так что, задавайте дальше свои вопросы и надо ехать. — Да, начнем, пожалуй. Разговор длился полтора часа. Алексея Петровича постоянно дергали, что-то спрашивали. Секретарь отсеивал всех, кого мог, но мог не всех. Звонили, получив письмо, из Совета Директоров, с требованием внеочередного собрания. И информация уже просочилась в сетку. После ухода следователя Алексей Петрович дал себе пяток минут, чтобы прийти в себя, а потом включил связ с секретарем: — Никит, Загородный тут? — Да, Алексей Петрович. — Скажи, чтобы зашел. В кабинет вошел невысокий, но плечистый начальник головной службы безопасности. Уставился на Генерального мрачным взглядом. — Здравствуйте, Олег Борисович. Я хотел бы попросить вас сделать следующее. Ваш коллега попал в очень тяжелую ситуацию и вы, как никто другой, должны понимать, что такое могло случиться в любом другом филиале. Мне нужно, чтобы вы подключили к расследованию своих людей. У меня есть подозрение, что наши доблестные следственные органы не будут рыть глубоко в поисках реальных виновников произошедшего, а повесят все на более удобного. Халатность Верховинской СБ доказать сейчас — раз плюнуть, но я ни на секунду не верю в это. Поэтому, через полчаса мы выедем в Верховино. Вам даются все полномочия…. — Алексей Петрович, я уже отправил туда группу…., — было похоже, что Глава СБ обиделся. — Да, но без полномочий черта с два ее куда-нибудь допустят. Кроме того, необходимо отправить людей в другие филиалы в помощь местным. По два человека на каждый объект. Вот, официальное письмо, — Генеральный протянул листы с приказами по Службе Безопасности. — Я понял, извините. Через десять минут жду вас на стоянке. Могу идти? Тихомиров махнул рукой.

***

Когда Алексей Петрович поздно вечером вернулся домой из Верховино, он понимал, что сил не осталось совсем. Внутренности раздирало от напряжения, и только настоящий эннервас может понять, насколько велика была необходимость заменить все это на чистое незамутненное физическое воздействие. Проблема вставала перед ним во весь рост. Понимая, что необходимо звонить Айвону, Алексей с трудом представлял, как переживет этот разговор с ардусом. Это было невообразимо, дико, совершенно неприемлемо, что эннервасный партнер не выполнил свое обещание, данное ардусу. Хуже того — он не мог объяснить Айвону что именно случилось, а без этого его поступку не будет оправданий. Он прекрасно помнил, как ему пришлось звонить ардусу своего водителя, когда они задержались на каком-то мероприятии. Технически, вины водителя тогда не было ни капли, но Сережка потом два дня отлеживался, потому что никого не волновали причины нарушения, даже его самого. Важнее было то, что он чувствует. А чувствовал он вину. И, как совершенно правильно он потом сказал, ему самому было необходимо это наказание, потому что быть виноватым и чувствовать себя виноватым — это совершенно разные вещи. И его ардус, конечно же, понимал это его настроение и дал ему то, в чем тот нуждался. И вот теперь, сидя перед сетевиком в гостиной Алексей чувствовал — уж он-то виноват по уши. Не уследил, не справился, обманывал…. Как искупить все это? Он даже вообразить себе не мог, что сейчас ему скажет Айвон и непонятно было, как после этого жить. Кроме того, подписанный ими обоими договор предполагал, в принципе, что какие-то обстоятельства могут помешать Алексею приехать — стихийное бедствие, война или еще что-то такое. И тогда, через неделю задержки, договор считается аннулированным. Он мог бы попытаться решить свои проблемы побыстрее, но за неделю ситуацию в Верховино не разрешить, это точно, а дольше ждать его ардус был не обязан. И Генеральный с ужасом представлял, что ему сейчас предстоит выслушать и осознавал, что его беззаботному существованию пришел конец. «Все-таки, я — эннервас. Самый обычный эннервас. У меня люди погибли. Мне светят Бог знает какие неприятности, а я умираю от ужаса, представляя, как будет недоволен мой ардус, да как он отреагирует, да что мне скажет. Слабак. Как есть слабак». Алексей всхлипнул и нажал вызов. — Айвон, это Алеша. — Почему ты еще не в самолете? — Айвон, у меня произошли неприятности. Отпуск пришлось отменить. Я не смогу приехать. Молчание в ответ заставило нервничать еще больше. — Айвон, прости, пожалуйста, я понимаю, что подвожу, но это не моя вина. — Меня должно это волновать, чья это вина? — Нет, нет конечно. Я понимаю, я виноват, но я ничего не могу поделать. Приехать не получается. — А решить свои проблемы за две недели сможешь? Алексей закрыл глаза и почти прошептал: — Нет, Айвон, не смогу. — Тогда ты мне больше не нужен. Я буду ждать две недели, как прописано в договоре, но после можешь не появляться. Прощай. Айвон отключился. А Тихомирова трясло после разговора, как в лихорадке еще с час. Больше всего его убило это заявление «ты больше мне не нужен», проехалось по самолюбию катком и, в общем-то, показало всю неправильность отношений между ним и ардусом. Так быть не должно. Неправильно, когда эннервас не нужен ардусу для службы. Неправильно, когда ардуса не интересуют проблемы эннервасного партнера. Ардус может наказывать, может даже злость на нижнем сорвать, но ему не должно быть все равно. Именно ардус должен помогать эннервасу в трудных ситуациях, а эннервас должен приложить все усилия, чтобы не разочаровать ардуса. Быть послушным — естественное желание подчиняющегося партнера, быть нужным и защищенным и без этого он может загнуться и очень быстро. Вся эннервасная душа Алексея Петровича взвыла от тоски и безвыходности. Директор понял, что вряд ли вернется к Айвону, и что он остался один на один со своими проблемами. Где-то внутри ехидный голос проскрипел: «А разве ты не этого добивался?» Сил возражать ему не было и Алексей Петрович, свернувшись клубком на диване, позволил себе недолгую слабость. Стало предельно ясно, что самообман, который обеспечил своей физиологии Генеральный директор, рухнул. Следовало предположить раньше, что работать эта система способна только до тех пор, пока все хорошо, но, случись несчастье — и эннервас в душе Алексея проснется и потребует защиты. А взять-то ее и неоткуда. Алексей сам, вполне сознательно отгородил своего ардуса от своей жизни. Айвону до него нет никакого дела. Тихомиров сделал все для того, чтобы именно так и было. Айвон даже не разозлился, не обещал кар небесных, если приедет. Не оставил ни единой лазейки, чтобы вернуться. Айвону было все равно, но Алексея это вдруг перестало устраивать. Было плохо. В голове, как кость в горле, застряла мысль — не нужен, никому не нужен. Ни как партнер, ни как груша для битья, ни как подстилка. Хотелось сидеть и реветь, и жалеть себя.