Директор. Цена поступка

— Константин Павлович, к вам еще одна посетительница, — сообщила медсестра Адову в пятницу вечером, когда тот уже собирался уходить домой. Адов вздохнул. Он устал. Да и вечер же уже…. 15 минут до конца рабочего дня. Но, все же махнул рукой, мол, зови. — Здравствуй, Костенька, — мягко, мелодично пропел приятный грудной голос посетительницы, — Прости, ты, наверное, уже закончил дела? Я не хотела отвлекать. — А, это ты? Чего тебе? Я надеялся, что после предыдущей встречи больше не увижу тебя. — Ко-о-остя, ну что за глупости? Я зря, что ли старалась и выполняла твои чаяния? Ведь я не сделала ничего, о чем бы ты втайне не мечтал, ведь так? То, на что у тебя не хватало смелости. Не думаешь же ты, что я это делала просто так? «Вот стерва», — подумал Адов, но возразить ему на это было нечего….

***

Это началось давно. Они действительно дружили с Лешкой Тихомировым в Университете, но после их дороги разошлись. Адов устроился в столичную больницу, как и планировал, травматологом, и позже защитился. Для этого ему потребовалось еще три года осваивать клиническую психологию и темой его диссертации была «Психические расстройства после тяжелых спортивных травм и эффективная реабилитация». Все было совсем неплохо — любимая работа, хороший оклад. Но он был удивлен, и не сказать, чтобы приятно, когда узнал, что его приятель, Алексей Тихомиров, взлетел так высоко, до Генерального директора Pharma Industries. Узнал он это, когда попытавшись созвониться по поводу празднования пяти лет с окончания Университета, наткнулся на совершенно глухую стену непонимания. — Окончание? Да ладно тебе! — заявил ему тогда Тихомиров, — у меня там и друзей-то нет. Ну, может только ты…. Но, если честно, я чертовски занят. Ты знаешь, меня тут гендиром назначили. Я, если честно, в шоке. И зашиваюсь. Может встретимся, как-нибудь вдвоем, без всех этих посторонних людей. Но не сейчас. Прошла еще пара лет. Косте было неприятно вспоминать тот разговор. И как назло, в сетке фамилия Директора Pharma Industries так и мелькала. Тихомиров сказал то, Тихомиров сказал это. И не захочешь — вспомнишь. Сначала Костя думал, что он просто обижен. Но время шло и постепенно он смог идентифицировать свое отношение к Алексею более точно — все-таки зависть. Как это было ни печально. Возможно, Константину удалось бы справиться, развернуть ситуацию, так сказать, в свою сторону. Но, эта зависть наложилась на одно неприятное воспоминание. Его младшая сестра, милая и добрая эннер-девочка, в какой-то момент времени познакомилась с Тихомировым. Вроде бы на вечеринке на последнем курсе. И влюбилась по самые уши. Потеряла голову, бегала за Лешкой все лето, все уши Косте прожужжала: такой классный, такой великолепный, такой серьезный ардус! А осенью произошли разборки. И Лешка отказался с ней встречаться. Не грубо, нет, даже ласково, но четко объяснил, что она не в его вкусе. По мнению Адова, сделал только хуже. Уж лучше б нахамил, разочаровал. А так, целый год после этого объяснения Костя наблюдал, как тосковала и мучилась сестра. В общем, в результате, хоть и считался он другом Тихомирова, но на самом деле относился к нему более чем прохладно. Возможно, дальше это бы и не пошло, если бы не «черный лебедь» в виде старой университетской знакомой Сары Маргулис. Бывшая Лехина пассия заявилась к нему в кабинет три недели назад. И рассказала такое, что при воспоминании у Константина до сих пор начинали трястись от гнева руки и появлялось непреодолимое желание кого-нибудь убить. Господи! Адов, не будучи близко знаком с Сарой раньше, во время учебы, был глубоко уверен, что она — эннервас. А тут она ему буквально, глаза открыла. Откуда она узнала о давней мелодраме с сестрой, Константин не знал и не очень интересовался. Но Сара объяснила, что дело там было вовсе не во вкусе Алексея, который не оценил сестру, а в том, что этот урод лгал. Он не был ардусом. А Костя ни черта не понял. Не вычислил, общаясь с человеком на протяжении восьми лет. Да просто в голову не пришло, что существует такая наглость. И тогда Адов озверел и совершенно потерял контроль над гневом. Низший, тварь, недомужик… он, сука, посмел пролезть в элитный университет, всем морочил голову, в друзья втирался. И не колышет, что умный — мало ли умных эннервасов! Но он не имел права врать! И ведь хватило наглости согласиться на должность генерального в крупнейшей компании! Ни словом не обмолвился, что он, априори, не может такую должность занимать, не говоря уж про негласные законы. У Адова тогда от гнева аж сердце прихватило. И он, не очень-то соображая, орал, что, да, нельзя, чтоб эннервасы получали слишком много власти — они к ней все равно не приспособлены, и в случае проблем сольются. А дашь им волю, и как тараканы полезут из всех щелей — не остановишь. Начнут права качать, из-под контроля выйдут. А уж таких подонков, как Тихомиров, с завышенной самооценкой и гонором, пытающихся прыгнуть выше головы и обманом пролезть на ответственные должности, необходимо выводить на чистую воду любыми способами и изолировать от общества как особо опасные элементы. Он много чего тогда наговорил — о бесполезности низших, о людях «второго сорта». И все это отнюдь не соответствовало каким-либо морально-этическим нормам. Тем более врачебной этике. Все Костины обиды — и давно забытые и более свежие — вылезли в том диком, отнюдь не толерантном монологе. Тихомиров в нем предстал, по меньшей мере, мировым злом, которое необходимо искоренять на корню. А после случился взрыв в Pharma Industries.

***

…- Да о какой смелости ты говоришь, Сара?! Ты сумасшедшая! Это я тебе как доктор говорю. Ты хоть понимаешь, что погибли люди?! — Да мне наплевать на них, Кость, все это были эннервасы. И ты, мне помнится, что-то такое говорил…. И у меня, кажется, даже запись сохранилась. Может, тебе будет интересно снова ее послушать? — Нет, я знаю, что там. Я спрашиваю еще раз, зачем пришла? Сара подплыла к столу, за которым сидел Адов, нависла над ним, и Константин испытал невообразимо странное ощущение, учитывая малый рост и общую субтильность Леди. Она заставила его, взрослого мужика-ардуса вжаться в кресло. — Кость, он мне нужен, и, как ты понял, я ни перед чем не остановлюсь. Я уже давно вышла из того возраста, когда ревут над каждым околевшим котенком. А люди …, эннервасы еще народятся. У нас и так их перебор. — Что ты несешь?! Что … ты …?! — Ах, Костенька, для медика ты слишком впечатлителен. Не трусь. Ведь я взяла на себя все самое трудное. Твое дело — внести последний штрих в мое произведение искусства. Но этот штрих, как ты понимаешь, совершенно необходим. И с чистой совестью сможешь сказать, что справедливость восторжествовала. — Да с чего ты решила, что он мне позвонит? — Обязательно позвонит. Мне ли его не знать. Сейчас порефлексирует, позанимается самобичеванием и вспомнит о друзьях. Придет к тебе плакаться. Он тебе доверяет. — Да уж конечно, через десять лет… — Ты забываешь, что я его как облупленного знаю. И за эти десять лет не теряла его из виду и прекрасно понимаю, в какой ситуации и как он будет реагировать. — Слушай, ведь ты же его ненавидишь. На кой же черт он тебе сдался? — Не понимаешь? Ну, конечно, тебе твои эннервасы, наверное, в жизни не перечили, не пытались диктовать, не ставили на одну доску с собой. Этот урод осмелился мне ставить условия, с кем я могу быть, и с кем не могу. Куда я могу ехать, а куда не могу! Вообразил, что может выбирать, слушаться свою ардус-Леди или нет. Тварь честолюбивая, хитрая, власти захотел, решил, что он меня с дерьмом смешает, а я утрусь и не вякну. А сам себе такого ардуса завел — обхохочешься. Мальчонка недоученный, несформировавшийся. Он из такого ардуса веревки вил, тот у него по струночке ходил. А ведь я его учила, воспитывала, объясняла, как следует повиноваться ардусу. Видать недоучила и теперь просто жжет изнутри чувство, что поправить дело надо. Загнать его в рамки, чтоб пискнуть не смел! Пусть рухнет со своего пьедестала! Пусть узнает, что такое принадлежать! Пусть ощутит свою полную никчемность! Адов опустил голову на руки — он, конечно, был очень сердит на Лешку, но совершенно не желал ему такой судьбы. — Ты сделаешь его жизнь невыносимой. — Да-а-а. И постараюсь, чтобы он жил долго. И буду наслаждаться каждой минутой его страданий и унижений. Мое чувство — это такая незамутненная ненависть, что почти граничит с любовью. Как будто это чувство — как циферблат старинных часов, только мы пришли к 12:00 не по часовой стрелке, а против. И ты сам, лично, отправишь его мне в руки. А если нет — ты знаешь, что я сделаю. — Какие у меня гарантии? — Да никаких. Я воспользуюсь той записью только в том случае, если расследование пойдет в неподходящем для меня направлении. А больше ты мне и не нужен. Константин долго молчал, спрятав лицо в ладони и понимая, что выкрутиться не удастся. Ему все еще казалось нереальным, что он так попался — взрослый, неглупый, привыкший никогда не ошибаться. Но, раз уж так случилось — надо как-то рубить этот гордиев узел. — Так и чего ты хочешь от меня? Сара прошла вглубь кабинета и развалилась на широком кожаном диване напротив стола. Низенькая, рыженькая, большеглазая. Была бы симпатичной, если бы не слишком большой и тонкогубый рот и не блеклые, будто прозрачные глаза, придававшие ее внешности сходство с лягушкой. Сара задумалась на минуту, а потом соизволила ответить: — Я не заставлю тебя делать то, что не соответствует твоим представлениям о врачебной этике. Мне нужно, чтобы ты поконсультировал нашего мальчика, при необходимости написал медицинское заключение, высказал бы свое «профессиональное» мнение. Ты ведь психолог, вот и сформулируй, в чем у Тихомирова проблемы. Все должно быть максимально приближено к истине, но может немного преувеличено, чтобы наверняка. Ты же и сам понимаешь — такие как Тихомиров — угроза обществу. Диагноз должен быть соответствующий. Главное, чтобы он попал в Кузнечиху, а не в какую-нибудь богадельню. И, желательно, на мой 9-й этаж. Адов прикрыл глаза, обреченно покачал головой. — Тебя что-то волнует, дорогой? Не расстраивайся. Я же не предлагаю тебе кривить душой. Факт в том, что присмотревшись к его поведению, ты совершенно точно найдешь к чему прицепиться, учитывая его эннер-модус. — Я бы сказал, присмотревшись к кому угодно, можно прицепиться и такого понаписать…. Могу и для тебя постараться. Сара сверкнула глазищами: — Ты мне угрожаешь? Не стоит, Костя. Меня это нервирует. Не забывай, что я могу сделать. Если та запись всплывет, думаю, запрет на профессию тебе обеспечен. — Я не угрожаю, предлагаю дружескую услугу, — медленно, сквозь зубы прошипел Адов, — Куда потом пойдет это заключение? — О! Уверяю тебя, оно пригодится. Пока не знаю, как точно это произойдет, но точно понадобится. Так что, после встречи не затягивай с написанием. — А если он не позвонит? — Позвонит. На что спорим?