Директор. Цена поступка

Где-то из крана капает вода. Очень раздражающе капает, будто по оголенным нервам кувалдой. Звук отдается в мозг и вызывает совершенно невыносимую головную боль. Кап-кап-кап…. Сколько это уже продолжается? Его выпустили, кажется, в пятницу. Он пошел к Лешке. А взяли ночью, уже в субботу, когда он расстроенный и злой шагал в гостиницу. Он собирался умотать в Верховино к своим девочкам. Подошли на входе в гостиницу двое, в камуфляже. А может это яркий слепящий свет в допросной вызвало такую головную боль? Вполне возможно. От него резало глаза. И непонятно, как это терпит следователь. Зуев. Что ж, осталось выяснить, какой сегодня день. Но, кажется, сутки прошли, не меньше. Сначала он очень долго сидел в допросной на стуле, прикрепленном к полу, со скованными за спиной руками и ногами, прикованными к ножкам стула. Он не мог даже шевельнуться и испытывал два чувства: злость и беспомощность. Злость на себя — наивный, решил, что его реально отпустили. Решил, что Лешка смог с этим что-то сделать. На чудо понадеялся, не зная толком причин произошедшего. А беспомощность — ну, с этим все понятно. От долгого сидения сводило мышцы. Свобода передвижения была ограничена. Получалось только головой мотать, да кулаки сжимать и Борис ожидал, что вот-вот начнутся судороги. А еще он совершенно окоченел в своей летней футболке. В помещении было страшно холодно и, понятно, это было сделано специально. Со всей дури сандалил кондиционер, а следователь сидел в кожаной куртке из-под которой виднелся весьма уютный свитер с оленями. Когда в допросную явился Зуев, Борис не мог сказать точно. Но с тех пор он не давал передохнуть, без конца задавал одни и те же вопросы. Хотя, периодически он все же отходил минут на 10. Трудно было судить о времени. Наверное, пожрать, расслабиться. Но Борис за эти недолгие отлучки не успевал даже закемарить. Невыносимая боль по всему телу не давала отключиться даже на секунду. Нет, его не били, но передохнуть не давали и морозили. Пожрать тоже не приносили, только на воду расщедрились. Из этого Борис сделал вывод, что они рассчитывают что-то с него получить в ближайшее время. Но пока что он ничего этим скотам давать не собирался. — Послушайте, Борис Владимирович, это бесполезно. Картина преступления нам вполне ясна. Не понимаю, почему вы отказываетесь признать, что распоряжение дал ваш генеральный? — Может, потому, что он его не давал? — нда, голос был как у умирающего лебедя. И рад бы хорохориться, да сил нет. — Но это признание не сделает его положение хуже — мы все равно докажем его виновность. А вам поможет избежать обвинения в соучастии. Пройдете как свидетель. Вы ведь не знали, что в фурах. — Вы так хотите его осудить! Не объясните, с какого перепугу? И мне вот интересно, а как у вас с мотивом? Зачем бы ему это делать — убивать людей? Он — прекрасный человек, ответственный, с отличной репутацией. Его устраивала и работа, и зарплата. С чего вы вообще взяли, что он причастен к взрыву? — Ну, сначала это была версия. Больше некому было организовать подобное. И следствие приняло эту версию за рабочую гипотезу, пообщавшись с директором и с вами, и с множеством других свидетелей. Я не обязан отчитываться перед вами, но теперь мы точно знаем, что через склад проходил контрафактный товар. Та фура, что пропала — мы не нашли ни накладной ни каких-либо других признаков ее существования. И, конечно, саму фуру мы тоже не нашли. Так что, вывод напрашивается сам собой… «а был ли мальчик?» Может, сознаетесь уже и облегчите всем нам жизнь? Косуев ни в чем сознаваться не собирался и только мрачно пялился на следователя. «У них нет ничего, одни догадки — думал он, — И они понятия не имеют, что Лешка — эннервас. Думают, что это он все организовал. Значит, будем молчать. Вот только, сколько еще они способны меня мурыжить? И долго ли я выдержу?» Он и не заметил, как, погрузившись в размышления, выключился. Ковш холодной воды стал некоторой неожиданностью. — Борис Владимирович, вы же понимаете, мы вас пока что очень вежливо спрашиваем. Это директор дал вам распоряжение пропустить фуры на склад без досмотра? — следователь продолжил спрашивать равнодушно наблюдая, как Борис отфыркивается и трясет головой, приходя в себя. — Никто. Досмотр был. Взрывчатку не засекли. Я все это уже вам говорил. — Такой опытный специалист — и не засек? — следователь с сомнением покачал головой, — И вы видели фуру, что стояла отдельно? — Видел. И о ней я говорил. Лишняя. Это моя ошибка — я ее оставил на территории. Собирался выяснить утром, откуда она и отправить по назначению. В поставке ее не было. Что в ней было не знаю. — Вы явно что-то не то говорите, Борис Владимирович. Вы сказали, что досмотрели все фуры. А теперь говорите, что эту не смотрели и оставили на территории. — Досмотрел те, что были в поставке, те, что пропустил внутрь. А эту лишнюю я не досматривал. И за это готов отвечать. — То есть, если бы взрывчатка была в ней…. — В ней не было взрывчатки! Она ведь не взорвалась! Она пропала! — Борис Владимирович! — Зуев с наигранным сочувствием посмотрел на Косуева, — Вы что-то путаете, фуры сами собой не пропадают. Знаете, что я думаю? Я думаю — не было никакой «другой» фуры. Вы ее выдумали, чтобы мы за ней гонялись, искали тех, кто на ней уехал. — Послушайте! Что вы от меня хотите?! Я не знаю, куда делась эта фура! Я ее видел! — Только вы, заметьте. Никто, даже ваши сотрудники не подтверждают точно, путаются. То ли была, то ли нет. Все свидетели, работники склада заявляют о вашей исключительной внимательности и даже дотошности. Полагаю, поэтому и не опровергают ваши слова. Мол, раз Борис Владимирович видел — значит была. Но это ведь особый случай, судя по тому, что вчера, после того как вас выпустили, вы первым делом помчались к Тихомирову. Зачем? Хотели выяснить, как теперь выкручиваться, если на вас подозрение упало? А он вас кинул, сам в кусты, не при делах. Или вы к нему за оплатой побежали? Хотели срубить бабла за молчание? Не хотелось бы вас расстраивать, но деньги там, где вы окажетесь, если продолжите упираться, вам не понадобятся. Жаль конечно, что он не отдал вам наличными, всем стало бы гораздо легче. Но, еще не вечер, — следователь вдруг хихикнул над собственной шуточкой, сверкнув передними зубами. За окном как раз уже темнело, — Может перечислит позже и тогда вам конец. Подумайте, может стоит начать говорить, тогда это сойдет за добровольное признание. Одно дело — гнать контрафакт, другое дело — массовое убийство. Борис уронил голову. Какой контрафакт? Какая оплата? Мысли уплывали…. Просидев так некоторое время, он опять вырубился, и снова ледяная вода вернула его в реальность. Промокшего Бориса, уставшего и голодного, начал бить озноб. В какой-то момент времени его оставили в одиночестве. Борис думал — тут же вырубится, но нет. Сведенное тело невыносимо скручивала боль — какой тут сон! А в голове крутилась мысль, — Зуев-то не знает, что Лешка эннервас. Раньше они просто пытались его напугать, заставить думать, что под подозрением. Надеялись, что Борис все быстренько свалит все на Тихомирова. Наверное, в их практике многие, почуяв, что пахнет жареным, так и делали. А с ним облом вышел. И Борис испытал маленькую такую гордость за свою упертость. Хотя, с другой стороны — если им рассказать… Тут в голову пришла одна очень нехорошая мыслишка. Если ему, как ардусу, за умышленное убийство грозил смертный приговор, то Леше, как эннервасу — нет, его хоть и осудят, но не казнят. Да, жизнь его тогда ждет адская, но это лучше, чем сдохнуть, да? Нет, даже думать о таком нельзя. Он все равно ведь друг, а даже если врал.… Необъяснимо, но выдавать его Борис был не намерен. Узнают сами — молодцы. Но не от него. Его дело — ничего не сочинять. Все просто. Распоряжений Лешка не давал и точка. — Ну, что ж, продолжим. У нас вся ночь впереди. — Меня и так мурыжили весь день. Вам самому отдыхать не надо? Язык заплетался. Перед глазами плыли круги. Но Борис знал — его в покое не оставят, пока он дышит. — О, что вы! Мы только начали и сил у нас полно. Итак, как часто Тихомиров просил вас пропускать фуры без досмотра? Борис застонал. — Мне нужно отлить. — Что вам мешает? «Сволочь» — Бориса скрутило от злости. Понимание, что только вежливой беседой «следствие» не ограничится, конечно было, но чтоб так… Зуев прищурился, глянул с усмешкой: — Разве ж я могу запретить вам испражняться? Вы не стесняйтесь, я привычный. Посмотрим, как вы, Борис Владимирович, будет проявлять свой гонор и упираться, сидя в мокрых подштанниках? Надолго ли вас хватит? «Подписывать вранье из-за подобной ерунды — нет, для этого мне надо что-то повесомее», — злость клокотала внутри и на себя, проморгавшего взрывчатку, и на Лешку, расслабившегося и проворонившего какой-то заговор и на этих следователей, которые явно преследовали какую-то совершенно непонятную Борису цель, пытаясь свалить все на Тихомирова. Чего они к нему прицепились? Не на пустом же месте? И это было особенно обидно — Борис не понимал причин происходящего, хотя его опыт должен был что-то подсказать. Наверное, эта мысль отразилась у него на лице, потому что следователь снова усмехнулся: — Я думаю, что ненадолго. И дело не только в мокрых штанах. Время работает на нас. Нам некуда торопиться. Пройдет день-два — и вы сдадитесь. Как думаете, мы умеем развязывать языки? Как думаете, мы знаем, что нужно сделать с ардусом, чтоб он прекратил сопротивляться? Вас еще не трогали по-настоящему. И я не понимаю, почему вам так неймется отдуваться вместо вашего директора. Ну, то есть, я, конечно, уважаю вашу преданную дружбу, но он вас очень сильно подставил. Так почему же вы не воспользуетесь возможностью выскользнуть из сети? — Наверное, потому что он не виноват во взрыве. — Вы так уверены? Представьте на минуту, что он вам мозги пудрил. Вы так тепло к нему относитесь, а он просто пользуется. Мерзкая мыслишка кольнула — а вдруг, Зуев прав, и это зачем-то устроил Лешка? Может это нужно не Лешке, а его ардусу? Ведь мог же ардус заставить его сотворить такое? А то, что Тихомиров умеет притворяться — вот это он как раз теперь знает доподлинно. Борис тряхнул головой — нет, ерунда. — Тогда он уже давно свалил бы. — О, нет. Сейчас свалить — это фактически признать вину. Он это знает. Он попытается выкрутиться всеми способами. Но, как только поймет, что он под подозрением, тогда попробует сбежать. Пока что он не думает, что мы его вычислили. И мы постараемся, чтоб и не думал, пока не станет слишком поздно. За спиной хлопнула дверь: — Ну как у вас? — спросил незнакомый голос. — Пока никак. — Зуев взглянул на часы, встал, собрал бумаги со стола, — Ну, что ж, Борис Владимирович, мне пора. А вы подумайте, стоят ли деньги и безоглядная преданность вашей жизни? Мы пытаемся вам помочь. Сознайтесь — и вас, скорее всего, даже не посадят. Ведь, распоряжения начальства не обсуждаются. Ну, может, вам придется сменить сферу деятельности. А мы походатайствуем, мы ж понимаем. Зуев вышел, а перед Борисом уселся другой следак. Лет тридцати пяти, низенький, рыжий, с усиками, с немного выдвинутыми вперед «кроличьими» зубами и маленькими хитрыми глазками. Борис замер, как кролик перед удавом, понял, что сейчас все начнется заново. Он рассматривал нового следователя и какая-то мысль все время ускользала от его сознания. Этот человек был на кого-то похож. Борис никак не мог вспомнить на кого. — Ну, что ж, продолжим. Так, когда вы говорите это все началось?