Директор. Цена поступка

Все произошедшие события напоминали Алексею шквалистый ветер, но после встречи с Адовым он вдруг ощутил в себе силы встретить этот ветер в лицо не укрываясь. Откуда появились силы было непонятно. Разговор с Адовым получился неприятным. Он так и не смог понять, что видел в глазах Константина - то ли профессиональную выдержку пополам с ответственностью, то ли равнодушие и исследовательский интерес натуралиста, открывшего новый вид таракана. Правда, удивление, которое тот продемонстрировал казалось каким-то наигранным. Но вот что интересно - Адов настойчиво советовал лечиться, логичное поведение ардуса и врача, а Тихомиров чувствовал, за этой заботой какую-то неискренность, даже брезгливость. Покрутив это впечатление так и сяк, Алексей решил, что Адов, видимо, все-таки оскорбился за обман, хоть постарался не показать виду. Во всяком случае, рассчитывать на поддержку друга теперь не стоило, да и чем он мог помочь? Искать понимание у него было глупым, но он хотя бы не орал, не оскорблял, как Борис. И не хлопнул дверью. Во вторник, когда Тихомиров пришел на работу, в коридоре его поймала бухгалтер и взволнованно сообщила о каких-то левых платежах, которые обнаружили во время аудита. У Тихомирова перехватило дыхание, он сжал крепче зубы. - Через 10 минут в моем кабинете, - буркнул он в ответ. Секретарь окончательно покинул компанию, поэтому Алексей Петрович сам налил себе кофе, сам посмотрел расписание встреч на сегодня, сам взялся за сетевик, собираясь связаться с Председателем Совета Директоров, но так и завис, не набрал контакт. Сначала нужно было разобраться с этими левыми платежами. Главбух вошла тихо. Вид у нее все еще был расстроенный, но она уже взяла себя в руки. Протянула распечатку. Платежей было десять. Все от прошлого года. Все перечисления - крупные суммы, на имя Бориса Косуева. В назначении платежа стоит "Премия". При том, что никому больше такие "премии" не выплачивались. - А вы-то что так разнервничались? Это же было до того, как вы пришли в компанию. Бухгалтер сделала сложное лицо и на вопрос не ответила, но сообщила: - Я нашла оригиналы счетов. Там везде стоит ваша подпись. Тихомиров вздохнул. - Проверили получателя? - Да. Это самое странное. Премия перечислялась не на зарплатную карту Косуева, а на счет, который он открыл много лет назад, будучи студентом, и очень редко им пользовался. К этому счету даже карта никакая не привязана. Он был пустой до прошлого года. В том году бухгалтерия перечислила туда вот эти денежные средства, всего около двух миллионов. А чуть позже, уже в этом году, все средства были переведены непонятно кому и счет закрыт. Установить получателя своими силами мы не можем, надо делать запрос. А это..., ну сами понимаете. - И я подписал эти счета, так? - Да, Алексей Петрович. Тихомиров снова вздохнул: - Распечатайте копии этих счетов и можете быть свободны. Через несколько минут, когда документы появились перед ним на столе, а за бухгалтером, наконец, закрылась дверь, Тихомиров позволил себе расслабиться и тяжело опустил голову на руки. Излишне говорить, что эти счета он не подписывал. У него была достаточно сложная подпись, но тот, кто расписался за него, явно старался и скопировал ее очень тщательно, так, что он сам бы не отличил. Даже в этом случае, бухгалтер, по всем правилам, не должен был бы пропустить эти счета без личного согласования. Получается, старейший работник компании, главбух, который работал еще с предыдущим директором, на репутации которого не было ни единого темного пятнышка и которому Тихомиров доверял как самому себе, предал. Подставил. Это было невероятно, но другого объяснения этим платежам найти не получалось. Он сделал это и спокойно ушел на пенсию. Даже если прицепиться к нему теперь, ничего преступного с его стороны сделано не было. Предъявить можно было в крайнем случае небрежность. Просто не стал уточнять, переспрашивать. А то и скажет, что было получено устное подтверждение. Из всего этого следовал один очень неприятный вывод - далеко не все были довольны управлением Тихомирова и теперь делается все, чтобы убрать его с поста директора. Значит, дискредитация в глазах Совета, возможно, уже произошла и ему не трезвонят только потому, что не хотят шумихи. Они необязательно знают про модус, возможно это все-таки совпадение. Всплывал еще один неприятный вопрос - Борис ничего не говорил про эти деньги. Он считал, что все нормально? Заплатили за что-то - ну и спасибо, "дареному коню в зубы не смотрят"? Какой дурак! И что, никакого подвоха не заметил? Он же Служба безопасности! Выглядит это по меньшей мере странно. Тихомиров снова вздохнул так, будто кислорода не хватает. Подошел к окну, впустил свежий воздух. Все было очень плохо. И, может быть он зря все рассказал Адову, но это все равно всплывет, когда за него возьмутся всерьез. И уже неважно, вылезет ли информация о его модусе прямо сейчас или чуть позже, работа его в качестве Генерального однозначно подошла к концу. Поэтому Алексей Петрович снова взялся за сетевик. Председатель Совета Директоров, Симонов Антон Григорьевич, на просьбу о собрании Совета отреагировал, наверное, ожидаемо: - Если вы думаете, что Совет Директоров - это такая болонка, которая по первому вашему свисту прибежит на зов, виляя хвостом, то вы сильно ошибаетесь, господин Тихомиров. - Антон Григорьевич! И в мыслях не имел! Это действительно необходимо. Я собираюсь сделать важное объявление. - И что такого важного могло случиться за неделю, что прошла с прошлого заседания? Все самое плохое уже произошло. Люди погибли. И нам теперь всем приходится так или иначе расхлебывать эту историю. У всех куча дел. Так что, в пятницу, Алексей Петрович. В пятницу, не раньше. "Лицемер, - подумал Тихомиров, - Я даже по интонации слышу, что твое мнение насчет меня сильно пошатнулось. Значит что-то уже вылезло, неважно что. А ты теперь пытаешься снизить репутационные потери изо всех своих ардусных сил. Ты ведь поддерживал меня всегда". Вернувшись вечером домой он осознал, что не в состоянии идти на следующий день на работу. Набрал на сетевике заместителя и сообщил ему, что приболел и что в четверг будет работать из дома. Реакцию заместителя тоже можно было положить в копилку "гадости", куда он уже сунул реакции Бориса, Адова и Антона Григорьевича. Тот скривился, попытавшись изобразить понимание и сочувствие, но не вышло. Получилась у него весьма презрительная мина. Тихомиров вдруг сообразил, что за ворохом дел совсем забыл об этой странной личности - собственном заметителе. Тот с момента взрыва вел себя так, будто ничего не произошло, дистанцировался максимально. Тихомиров о нем даже как-то забыл. А ведь тоже, старейший сотрудник компании. Додумать эту мысль Алексей Петрович не сумел, настолько плохо себя чувствовал. Мысли путались, сбивались, ускользали куда-то в дебри. Но отложенный Совет Директоров внезапно подарил передышку. Появилось время все спокойно обдумать, осознать. Он не был так уж уверен в том, что это хорошая идея - погрузиться в анализ собственного состояния. Все размышления вгоняли в жесточайшую депрессию. Но он позволил себе окунуться в них, в воспоминания и сожаления, в раскаяния. Тихомиров осознавал, что сам загнал себя в угол, хоть внешне и казалось, что это его загнали. Он для такого оказался слаб. А кто б не оказался? События сыпались теперь уже, независимо от предпринимаемых действий. Следовало сдаться и признать, что далее бороться бесполезно. За ночь он не смог уснуть ни на минуту. А к середине следующего дня успокоился. Так интересно было наблюдать за собственной метаморфозой - из активного и в общем-то уверенного в себе человека он так быстро превратился в пассивного слюнтяя, слабака. Он пытался представить себе, а как бы повел себя на его месте ардус и не получалось. Он ардусом не был. Снова подумал о Борисе. Тот ушел обиженным и теперь, наверное, может и наврать с три короба, если к нему опять прицепятся. Оставались еще страдания физические. Внутри свербело. Тело просило необходимого для любого эннерваса наказания. Хотелось развалиться на части и позволить собрать себя кому-то… нет не кому-то, Айвону, и отдаться ему и телом и душой. Эта самая душа невыносимо тосковала по Айвону. От мыслей об Айвоне у Алексея ныло где-то в районе сердца. Но все две недели, что прошли с момента взрыва, Алексей, как последний трус запихивал в самый дальний угол единственное объяснение своего душевного раздрая. И только теперь, перед лицом грозящей катастрофы, он перестал притворяться и обманывать самого себя. Чтобы выжить, ему был нужен его ардус. И не потому что привычка и чувство безопасности - какую безопасность мог обеспечить Айвон? Никакую. Но его Айвон был прекрасен. Айвон был для него тем самым. Да молодой и да, неопытный, но интуитивно Айвон всегда делал так, как надо - наказывал тело и владел душой с такой уверенностью, будто знал об Алексее все. Приказы, которые он отдавал имели целью обуздать зарвавшегося эннерваса. Ему хотелось служить, ползать перед ним на коленях, ноги целовать. Все это казалось таким естественным, но все пять лет, что они общались у Тихомирова было ощущение, что он в состоянии прекратить общение в любой момент. Нужно было случиться несчастью, чтобы понять, насколько Айвон необходим. По сравнению с их разрывом все меркло - и будущий позор, и страх, и все потери. И да, теперь Алексей готов был потерять карьеру, права и даже самого себя, лишь бы вернуть Айвона. Сейчас, анализируя их первую встречу он понимал - уже тогда запал, замер от восхищения и только возраст позволил быть настолько самоуверенным - почти не сомневаться, что Айвон будет с ним. Уверенность - черта не характерная для эннерваса, дающая надежду, что все может получиться, жила в нем тогда. Но не теперь. Теперь же любая мысль о ардусе вызывала боль и Алексей растравливал в себе эту боль, хотел провалиться в нее как можно глубже - настоящее помешательство. Можно было, конечно, объяснить себе эти мысли Голодом, потребностью в доминирующем партнере, но в том то все и дело - хотелось именно к Айвону. Вон, на днях встречался с Адовым - и ничего не колыхнулось. Нет, вздумай Адов приказать ему там, в ресторане, встать на колени - и возможно, он не смог бы воспротивиться приказу. Но он бы очень постарался, поскольку сама мысль вызывала отвращение. А при мыслях об Айвоне охватывала тоска и хотелось плакать. И Алексей плакал. Плакал стоя на коленях на голом полу в каморе. Плакал, прощаясь, даже не мечтая больше увидеть своего ардуса. Позволил, наконец, себе любить, зная, что у него всего сутки на это. Шептал воображаемому Айвону нежные слова и готов был вытерпеть что угодно - жаль, что тоже только в воображении. Все, что ему осталось - воспоминания о таком молоденьком, неопытном парне, только научившемся управлять своим эннервасом. И наконец-то отделилась в голове у Алексея отвратительная потребность подчиняться кому-то абстрактному от потребности подчиняться Айвону.