Директор. Цена поступка

— Тихомиров! На выход! Не успев толком, Алексей спустил ноги с койки и поднялся, недоумевая: куда так рано-то? Пошатываясь, побрел к открывшейся двери, и тут услышал тихое: — Прощай, дырка. Вздрогнул. Споткнулся. Оглянулся назад. С нижней койки, ему в глаза пристально смотрел Фальк. Тут он сообразил — раньше приказывали «Тихомиров! К следователю!» А тут сказали «На выход». Он не вернется в эту камеру. Мысли разом спутались, паника скакнула к горлу, вызвав холодную испарину. Сердце заколошматилось в груди. Увозят. Сегодня. Прямо сейчас. До кабинета следователя эннервас брел на подгибающихся ногах, почти не разбирая дороги и спотыкаясь. Попав из полутемного коридора изолятора в ярко освещенное помещение зажмурился, не сразу смог рассмотреть присутствующих. Голос Старостина кому-то зачитывал его досье вслух. Постепенно глаза привыкли к свету. — Достаточно, Иван Сергеевич. Дальше я сам. Старостин замолк и теперь сидел за своим столом, уткнувшись в какие-то документы, не поднимая глаз. Напротив него расположился врач в знакомом светло-зеленом халате — пожилой, высокий, худой тип. Он сидел на единственном, помимо следовательского, стуле, закинув ногу на ногу, и читал бумаги, постукивая носком ботинка о ножку стола. Рядом с той же ножкой стоял стандартный портативный медицинский ящик. Справа, облокотившись на стену стояли два здоровых санитара в серых спецовках — классической форме младшего медперсонала в лечебницах. Тихомиров сжал зубы, пытаясь сдержать нервную дрожь. Это был конец. Он знал, что это произойдет когда-нибудь, но, вопреки логике, никак не мог поверить, что время пришло. Не то, чтобы надеялся на помощь или на спасение, но вот только теперь до него окончательно дошло, что это все. Больше он никогда не будет свободным, никогда не вернется к привычному образу жизни, никогда не войдет в свою квартиру, никогда не выпьет кофе в соседней кофейне. Все сломалось и от этих мыслей рассыпался как карточный домик с таким трудом выстроенный самоконтроль. Из последних сил Тихомиров сдерживал крик, истерику, слезы. Из последних сил стоял на ногах, а не падал на колени, чтобы умолять. Самое страшное — стоял не потому, что берег достоинство, а потому что знал — это совершенно бесполезно. Никакие мольбы не помогут избежать этой участи. Да и не было никаких шансов с того момента как прогремел взрыв. А если бы не взрыв, то что-нибудь другое привело бы к такому же финалу. Тихомиров понимал, что давно встал на этот путь, не до конца понимая последствия, и этот путь привел в камеру. Вероятность такого исхода была почти стопроцентной. Но как приговоренный перед казнью, все не мог поверить. Врач поднял голову и взгляд его светло-зеленых, водянистых глаз парализовал. — Раздевайся. — З-зачем? Алексей чуть не прикусил язык и вжал голову в плечи, сообразив, что могут и ударить за дурацкий вопрос. Но врач на удивление терпеливо пояснил: — Предварительный осмотр — во-первых. И во-вторых — на территорию лечебницы в цивильном нельзя. Дрожащими руками Алексей потянулся к пуговицам изрядно потрепанной и провонявшей рубашки. Внезапно стало невыносимо стыдно за свой потасканный вид. За прошедший месяц ему ни разу не дали просто помыться, промывали только изнутри, перед изнасилованием, из бутылки, над отхожим местом. Он, притерпевшийся к собственной вони, с трудом представлял, как ее терпят окружающие, припоминая, как морщил нос, если доводилось случайно пройти мимо бездомного. Как стыдно и омерзительно! Пуговицы наконец сдались и останки бывшей когда-то шикарной рубашки полетели на пол. Тихомиров подумал, что сам себе напоминает вот эту самую рубашку — из лощеного красавца за какой-то месяц превратился в вонючую тряпку. Мерзость! — Шевелись. В спокойном тоне врача не прозвучало ни грамма раздражения, но Алексей расслышал в нем предупреждение, вздрогнул, ускорился, стянул такие же провонявшие брюки. Белья на нем давно уже не было — сокамерники изничтожили за ненадобностью. Мысли снова уплыли в воспоминания о том, как это произошло, но новый приказ снова вернул в действительность. — К столу. Нагнись. Врач встал. Раздался щелчок замка медицинского ящика и шуршание и знакомое поскрипывание натягиваемых резиновых перчаток. Тихомиров растерянно взглянул на Старостина и тот внезапно засуетился, подскочил со своего места, и выскочил за дверь, буркнув: «Я на минуточку». Эннервас покорно опустился животом на стол, закрыл глаза. Его била дрожь, с которой он так не смог справиться. Когда сильные пальцы начали тщательно прощупывать яички, потом погрузились внутрь, в задний проход, сил сохранять невозмутимость не осталось. Алексей не сдержал стона. В глазах защипало. В последнее время внутри все было сильно воспалено, и боль не прекращалась. — Так, все понятно. Вставай. Щелчок перчатки и вдруг совершенно неожиданно тяжелая рука на затылке будто погладила. — Не волнуйся. Это мы поправим. Нам нужны здоровые эннервасы. Врач снова сел, начал писать в своих бумагах. Потом махнул санитарам. Те задвигались. Выудили откуда-то баул, которого Алексей раньше не заметил. А из него, серую хламиду с ремнями — смирительную рубашку — и памперс. — Таков порядок, не нервничай, — скомандовал врач, и Алексей почему-то с облегчением расслабился и даже грустно улыбался, пока санитары упаковывали его в этот странный комплект. — Ехать долго, а мы не имеем права останавливаться и выпускать тебя по нужде, если приспичит. Тем более, что ты будешь не один. Мы должны заехать в другие отделения еще за тремя больными. Так что, это временное неудобство. Потерпи. Было странно, что врач снизошел до объяснений. На ноги Алексею выдали серые резиновые сабо. Врач собирал документы в папку, когда в кабинет вернулся Старостин. — Ну, что ж, мы поехали. Всего хорошего, Иван Сергеевич. Спасибо за сотрудничество. — Вы не забудьте передать руководству, что может возникнуть необходимость контакта с ним. Следствие еще не завершено, — голос следователя странно хрипел, будто простуженный. — Не забуду. Я у себя отметил. Последний раз Алексей бросил взгляд на допросную и на Старостина, который так и не решился посмотреть ему в глаза «Может он просто чувствует вину?» — подумал Тихомиров и вышел за санитаром.

***

Ехали действительно долго. Сначала кружили по Айтеоке, заезжали в какие-то точки в других районах. Тихомиров, погруженный в свои мысли, почти не заметил появления соседей. Только и понял что четверо — два мужчины и одна женщина. Между собой они не разговаривали, хотя им никто не запрещал. Обстановка к беседе не располагала. Окон в каталке не было, но Алексей и так знал, куда везут. Тихомиров бывал там по работе и до сих пор вспоминал это место с содроганием. Кузнечиха располагалась в четырех часах езды от города. Она появилась примерно через полвека после того, как ученые окончательно установили, что эннервасы не просто разумные миролюбивые животные, а все-таки обладают интеллектом. До этого было по разному — где-то считались, что эннервасы — это такие «травоядные» обезьяны, являющиеся конкурентами и подлежащие уничтожению, а где-то с ними вполне мирно уживалось ардусное население, даже вели общее хозяйство, и дети были общие. Родится от этих естественных браков могли как ардусы, так и эннервасы, никто не придавал этому большого значения до подведения «научной базы». И тут выяснилось, что для конкуренции эннервасы слабоваты и уничтожить их легко, но все-таки они разумны и от них есть польза. Их начали использовать себе на благо, постепенно превращая, фактически, в рабов. Понятно, что многим эннервасам это не нравилось и тогда появились специальные клиники, в которых «лечили» эннервасов от излишней самостоятельности. Клиника в Айтеоке, Кузнечиха, была основана двести пять лет назад и являлась самой старой психиатрической клиникой для эннервасов на континенте. Ее название произошло вовсе не от места, где она стояла и даже не от фамилии основателя, как можно было подумать. Оно возникло почти ниоткуда, просто из истории. Кузнечихой звали одну из сестер-сиделок, проработавших больнице более пятидесяти лет. Она пережила трех главных врачей, пожар в старом деревянном одноэтажном здании и строительство нового. В новом она проработала лет тридцать и преставилась однажды ночью в той же клинике. Так сложилось, что фамилий главврачей никто не помнил, зато помнили Кузнечиху. Так и говорили — того слабоумного к Кузнечихе отправили. А после ее смерти прошло еще лет пятьдесят и больницу вдруг начали называть Кузнецовской, усмотрев в этом некую «историческую связь с прошлым» хотя никаких Кузнецовых там сроду не было. Была только старая сиделка Кузнечиха. В общем, больница как была Кузнечихой, так и осталась даже в некоторых официальных документах. В общем, самой клинике было уже больше двух сотен лет, а новому зданию около восьмидесяти. Даже, можно сказать, что это было не здание, а небольшой город. Создавшие этот проект архитекторы явно меньше всего думали о привлекательности пейзажа. Клинику окружал высокий кирпичный забор с единственными въездными железными воротами, что придавало всему комплексу вид древнего замка. Во внутреннем дворе, справа и слева располагались два длинных пятиэтажных крыла для проживания персонала. Они примыкали к высокой десятиэтажной башне сильно смахивающей на саркофаг фараона, поставленного на попа. Серая каменная махина вызывала ужас на интуитивном уровне. Первые пять этажей главного здания занимала лайт-версия клиники. Сюда обращались сами эннервасы, или их ардусы за небольшой психологической помощью. Здесь работали психологи, брались анализы. Хотя, попасть на территорию клиники в целом было довольно сложно, но направлялись на эти этажи как правило из амбулаторий и ненадолго, чисто на обследования, которые невозможно было провести на месте. Другое дело — верхние пять этажей. Там Тихомиров никогда не был. Там содержались действительно «трудные» пациенты: буйные, нарушившие закон, рецидивирующие и прочие выродки, от которых общество решило избавиться. И никогда в жизни Тихомиров не хотел бы попасть в Кузнечиху в качестве пациента, тем более на верхние этажи.