Директор. Цена поступка

Общение со Старостиным происходило по ночам. После вечернего «общения» с сокамерниками за Алексеем приходил охранник и забирал до двух-трёх часов ночи. Естественно, к следователю Тихомиров попадал не в самом лучшем состоянии — совершенно деморализованный, измученный, уставший. Но Старостин будто бы этого не замечал. Начинал задавать вопросы. Начинал лезть в душу. Однажды конвоир пришел чуть раньше, увидел, как «жарят» эннерваса, усмехнулся: — Давайте, заканчивайте по-быстрому. Ему пора на другую сковородку. Мужики заржали, а Алексей впервые подумал, что возможно врал себе всю жизнь. Всю гребаную жизнь он легкомысленно надеялся, что пронесет, никто и никогда не узнает о его модусе. Надеялся, что Старостин так и останется копошится где-то там, внизу, бороться со своими тараканами, а если будет дураком, то может научится жить как презренный эннервас. Те панические мысли, что его одолевали иногда во время депрессивных приступов — он никогда всерьез не рассматривал их как вероятное будущее, отмахивался от них настойчиво, стоило только привести в порядок свое душевное состояние. И дело было не только в том, что он считал такие мысли слабостью, но и в том, что сам презирал эннервасов, сам не хотел ни в коем случае быть одним из них, сам готов был лезть по головам, только чтобы никак не замараться в позорном модусе. Он не хотел быть собой. Несмотря, на свое упадническое настроение, разговаривать со Старостиным с каждым разом становилось легче, особенно если не упираться, не пытаться что-то скрыть, спрятать от его назойливого внимания. У Алексея выработалась какая то новая манера общения, которой не было раньше. С Иваном он начал как-то даже слишком легко изливать душу, хотя, по зрелому размышлению, Старостин был последним, кому стоило бы что-то рассказывать. Но именно то, что он ардус и при этом очень тонко понимает душевную организацию эннервасов, сыграло с Алексеем злую шутку. Он чувствовал, что Старостин не просто следователь и не просто давний знакомый, но он сам будто бы немного эннервас в душе и лучше понимает терзания Тихомирова, и даже, кажется, сочувствует. После допроса возвращаясь в камеру, Алексей ругал себя последними словами, что не сдержался, вывалил много лишнего. Но в моменте он ничего не мог с этим поделать, слишком высока была его потребность в сочувствии и поддержке. Старостин спрашивал его о разном. Например, насколько ему хватало клуба? Или, любит ли Тихомиров, когда ардус его унижает? Или как он добился того, что обходился всего тремя неделями взаимодействия с ардусом за год. Потом вдруг переходил на личность Айвона, и Тихомиров, не успев остановиться, рассказывал — да, актер, бывало выходил из себя, но чаще проявлял выдержку. Небогат, но очень гордый. Да, родители — оба ардусы. Нет, не был доволен своим финансовым положением, от денег не отказывался, но его это бесило. После каждого случая, когда Тихомиров что-то оплачивал, наказывал очень сильно. А Алексею это и было нужно — получать наказание за проявление своей состоятельности и независимости. Алексей сам не мог бы объяснить, почему все это рассказывает Старостину, но он говорил, а Иван внимательно слушал, вылавливая в этом потоке крупицы полезной для следствия информации. — Айвон — он такой молодой, красивый, сильный. Он как величественный принц, жестокий и прекрасный. Ему хочется подчиниться и в то же время показать свою смелость и гордость. Он как ураган, налетает, сметает, а мне необходимо идти против этого урагана. Мне иногда казалось, что он безжалостней и неотвратимей Сары. — А что было самым умопомрачительныv, что сделал твой ардус за время вашего общения? — поинтересовался Старостин. Алексей улыбнулся, выуживая из памяти одно из самых горячих воспоминаний. — Лишняя пытка мне не повредит, так? Ты поэтому спрашиваешь, господин следователь? Ну вот скажи, какое это имеет отношение к проводимому расследованию? — Самое прямое, не сомневайся. Я должен понять, что за человек твой ардус. Как далеко он готов пойти ради обладания — неважно тобой или какими-то материальными ценностями. Тихомирову и самому было приятно рассказать: — Однажды я его довел. О, я умею это делать — отвечать сквозь зубы, глядя поверх головы, выполнять приказы, будто делая одолжение. Когда я включал стервеца, Айвон всегда сразу это чувствовал. Прищуривался и сначала пытался загнать меня в рамки мирными методами. Мог надавать пощечин так, что все лицо зудело еще неделю, мог заставить вылизывать ноги — знал, что я несколько брезглив… был… — Алексей вздохнул, замолк на секунду, но тут же встряхнулся, — В тот день я превзошел самого себя. Айвон завтракал, расположив кофе с булочкой у меня на спине. Кофе был горячим и я дернулся от боли, свалил это все на белый ковер спальни. Естественно, за этим последовала порка, но тогда мне показалось это несправедливым и я решил, что отмолчусь. Айвон хотел довести меня до крика и мольбы, но просчитался. Я уперся. Потом была прогулка в парке, ну ты знаешь эти специальные парки, куда ходят с эннервасами. В общем, я не хотел идти в этот парк, там надо вести себя соответственно, а у меня совершенно не было настроения. Он настоял, я был обижен, отказался ему служить, как полагается. Я понимал, что веду себя неправильно, но мне казалось, что Айвон стерпит, так как обладает железной выдержкой. Так в общем-то и было до самого вечера. А вечером он вдруг, ни слова не говоря, запер меня в каморе. Помню еще орал ему оттуда, что не потерплю такого обращения. Вечером, часов в шесть он меня выпустил. Я сразу почувствовал, что дело пахнет жареным, бросил выпендриваться. Айвон привел меня в гостиную, надел на голову глухую маску, уложил на спину на пол. Потом заставил меня задрать ноги выше головы. Сам понимаешь, какая пикантная поза получилась. Вставил в зад здоровый анальный расширитель, растянул до неприличного состояния. Сначала ничего не происходило. Я нервничал. Потом раздался звонок в дверь. К нему пришли гости. Я услышал приветствия и радостные возгласы: «О, да ты не врал! Действительно завел себе эннерваса? Ну как, послушный?». Раздался еще звонок, потом еще… Пришли его друзья, я так понял, по театру. Я слышал, как кто-то говорил ему: «и нафига тебе эти заморочки — загадки, неудобства?.. Заведи себе мальчонку. И воспитаешь легче и под рукой всегда будет». Мне это очень не понравилось — а ну как правда, кинет, откажется. Я ж дурень, капризничаю, недоволен вечно чем-то. Я лежал смирно, не дергался. Уже решил, что вполне заслужил наказание и на все согласен. Ноги начали неметь, дышать тяжело. И возбуждение… То, что меня видели посторонние, в такой позе. От стыда у меня все напряглось до звона. Чувство беспомощности и опасности — в любой момент хозяин может снять с меня маску. И да, я далеко от Руссии, но мало ли. Потом почувствовал запах табака — сигары, едкие, дымные. Я ведь не курю… не выношу даже запаха. И Айвон не курит, а тут… Сидят, разговаривают, выпивают. Какая-то незамысловатая закуска на столе. Обрезки сигар, пепел, плевки, какой-то другой мусор — все летит в мое нутро, а я от отвращения замираю. Тушат сигары о промежность, о возбужденный член. Тихомиров, к своему стыду нешуточно возбудился даже сейчас, рассказывая Старостину это давнее приключение. Сглотнул, облизнул пересохшие губы. — Я весь в испарине, еле сдерживался, чтобы не дергаться. Чем они еще занимались и о чем говорили помню, как в тумане. Меня наказывали, показывали мое место и это было самым важным для меня в тот момент. Я, ради того, чтоб чувствовать принадлежность ардусу, принимал это место. Был готов быть кем угодно, чем угодно, служить тем способом, которым хозяину захочется. От осознания своего позорного удовольствия, я готов был выть в голос.… На следующий день я был тише воды, ниже травы. Чувствовал себя омерзительно и восхитительно одновременно потому, что испытал одно из самых сильных удовольствий в своей жизни. И этого стыдился. Ровно до того момента, пока не осмелился и не посмотрел в глаза Айвону. Там было такое море отчаяния и тоски, что меня накрыло таким, знаешь, осознанием: я старше, знаю, почему я с ним. И знаю, что буду делать, если не буду с ним. А он, такой молодой, уязвимый, очень боится, что я больше не приеду. Старостин долго молчал. Потом протянул: — Нда-а-а, Тихомиров, знаешь, ты страшный человек. Пользуешься людьми не испытывая эмоций. Тебе на людей наплевать. Пожалуй, я даже сочувствую твоему Айвону. Алексей пожал плечами: — Это не так, мне не наплевать. Но я стараюсь контролировать эмоции.