Директор. Цена поступка

Вновь прибывших выстроили в ряд вдоль стенки в приемнике. Они простояли там довольно долго, уставшие и опустошенные. Утомительная дорога вымотала и вогнала в мрачный транс. Стояли молча, неподвижно. И Алексей стоял, погруженный в свои мысли. По крайней мере это выглядело именно так — будто бы он о чем-то думает. На самом деле в голове было пусто. Он чувствовал, будто попал в стеклянную колбу — нет звуков, нет красок, и у него заканчивается воздух, и он просто ждет, когда уже он закончится и можно будет закрыть глаза и больше ничего не ощущать. Но воздух все поступал в легкие и еще вокруг началось движение, дверь хлопнула. В помещение приемника вошел пожилой доктор, щуплый и лысоватый, с папкой документов в руках и в сопровождении двух медсестер. И поднял шум, то есть на самом деле, он просто начал говорить. Но даже его, в общем-то негромкий голос в этом глухом помещении произвел впечатление иерихонской трубы и чуть не оглушил. Смысл слов не сразу начал доходить, но постепенно Алексей включился, начал воспринимать. — Так, что тут у нас…. Доктор прошел к единственному стулу в помещении и плюхнул на стол документы даже не взглянув на тех, кого к нему привезли. Все в его поведении демонстрировало, как он привык к этой рутине за много лет и хронически устал от нее. — Рябов. Антон Витальевич. Ардус сдал на коррекцию, — пожилой эннервас из их четверки повел плечами, — Чем же ты так не угодил? Ардус — женщина. На 4-й этаж. Доктор сделал пометку в документе. — Так, дальше, Тихомиров, Алексей Петрович. Врожденное неприятие. Ну, это мы проверим, врожденное или благо приобретенное. Свободный…. Скрывался… Участие в организации убийства и хищения. О! А, это подозрение на участие. Так-так. Рекомендована коррекция. Все же, этого на 9-й. Следующий — Башарова Наталья Кирилловна. Коррекция для жизни с Ардусной леди. Ну, это понятно. Не нравятся девочки? Бывает. Поправим. 2-й этаж. И Любимов Петр Николаевич. О! Да ты агрессивный! Нападение на ардуса. Понятно, наш клиент…. Так, этого на 7-й. Что ж, пошли. Кира Васильевна, отведи девочку. Я сам отведу этих двоих. Елена — ты оформи Рябова. Пошли. В полном молчании шли к лифтам. Сначала поднялись на 9-й этаж и оказались в пустом, длинном коридоре, освещенном помаргивающими лампами дневного света. По обе стороны шли металлические двери. И только напротив лифтов торчала стойка администратора за которой развалившись на стуле сидела здоровая бабища, по-другому не назовешь. — Марья Семеновна, держи этого. Все как всегда, — доктор протянул ей бумаги. Бабища достала из стола толстую тетрадь, взяла документы, долго писала что-то…. Наконец сказала: — Так, в 17-ю. Пошли. С большим трудом она вытащила необъятные телеса из-за стойки, на весь коридор проскрежетав по полу стулом. Звук получился резким, болезненно резанул по ушам на фоне мертвой тишины и вызвал нервный озноб. Принимавший врач сдал Тихомирова и поехал дальше с Любимовым. Из ближайшей двери с надписью «Кладовая» материализовались два дюжих санитара. В их сопровождении Алексея повели в палату. Проходя мимо дверей по коридору, он автоматически отметил про себя, что четные идут по правую сторону, а нечетные — по левую, хотя, зачем такое знание могло бы пригодиться он сам не понял. В тесной палате без окон или, скорее, камере, на которую это помещение гораздо больше было похоже, прижатая к противоположной стене стояла довольно странного вида кровать, прикрученная к полу с прикрепленным к ней в изножье стальным унитазом. Тихомиров не раз бывал в стационарах, но никогда такой конструкции не видел. Похоже, не там бывал. Больше в комнате ничего и не было. Сама койка — простая металлическая рама и прикрепленный к ней, обтянутый клеенчатой тканью лежак. Размеры были несколько необычны — явно шире обычной односпальной кровати и немного длиннее, высокая, примерно метр от пола. Угнетающими, но отнюдь не неожиданными, учитывая диагноз, с которым его сюда определили, оказались ремни на металлических креплениях по всему периметру рамы. И не было даже намека на какое-либо белье. Несмотря на сильный запах дезинфицирующего средства, все помещение производило впечатление нечистого — возможно, из-за грязно-серого цвета цементных стен, пола и потолка без какой либо отделки и тусклого освещения, а может из-за того самого унитаза. Пока Тихомиров осматривался, его подтолкнули к лежанке. Санитары под бдительным взглядом Марьи Семеновны стащили памперс и даже обтерли большой влажной салфеткой, вызвав очередной приступ стыда. А Марья Семеновна в это время взялась просвещать новичка: — Слушай и запоминай правила. Хотя, можешь и не запоминать. Они вон на стенке висят, если что прочтешь. Читать умеешь? — тут Марья Семеновна захохотала в голос. Отсмеявшись, продолжила: — Ну, а чего, и такие попадаются. Читают еле-еле. Зачем нам, эннервасам, забивать башку-то? Итак, сначала рассказываю правила общие для всех на этаже. Во-первых, ко мне обращаться «тетя Маша». Весь этот официоз оставь для врачей, а я для тебя теперь ближе родной матери. Так что, со всеми вопросами и проблемами пока они будут — ко мне. Потом то их уже не будет! — тут тетя Маша захохотала вновь, чем вызвала у Тихомирова холодную испарину. — Но, — тетя Маша сделалась серьезной и подняла предупредительно палец, — к врачам обращаться только «господин доктор», никак иначе. И с вопросами к ним не приставай, они этого не любят. Если вопросы по диагнозу, не забывай, ты — тупой, больной эннервас, тебе знать ничего не положено. Вопросы — все ко мне. Что смогу — узнаю. — С санитарами, с медсестрами обращаться с уважением, — продолжила тетя Маша, дождавшись, пока на ногу Тихомирову прикрепят кольцо с цепью, — Не все они ардусы, но от них в большой степени зависит, насколько терпимой будет твоя жизнь здесь. Чтоб ты знал — на наш этаж попадают только буйные и опасные психопаты. Мне кажется, что ты не совсем вписываешься, но правила ты будешь соблюдать неукоснительно. Правило первое — у каждого находящегося здесь больного нет имени, есть номер. Твой номер — 912. Санитары — те еще шутники, всем придумывают клички, но это неофициально. Официально, ты — номер. Второе — подъем по сигналу. Включается звук и свет, которые ты проигнорировать не сможешь. Как только сигнал прозвучал — обязан встать и стоя дожидаться санитара, который освободит от цепи. Правило третье: ты должен знать — каждое утро вас всех выводят из камер. На процедуры, на кормежку, на тренировки. Все это очень трудно и утомительно и предоставлен сам себе ты будешь крайне редко. Пользуйся моментами, отдыхай. Теперь немного о распорядке. Подъем в 6:30. С 6:45 до 7:15 — подмывание. Завтрак с 7:30 до 8:00. Примерно с 8:30 до 9:00 — обход врачей, но ходят не ко всем, а только к тем, с кем надо что-то решать. И об обходе отдельно предупреждают. К тебе врач придет завтра утром. Встречать его лежа на спине, по палате не ходить. Те, к кому врач не приходит, сразу отправляются по индивидуальным расписаниям с 8:30 на процедуры и тренировки до 13:00. В 13:30 — обед. С 14:00 — опять процедуры и тренировки до ужина. Ужин — в 19:30, то есть, — Марья Семеновна глянула на свои часы, — через полчаса. Об ужине оповещает звонок. Услышишь. Пищеприемник и промывочная — туда водят всех строем. Самостоятельные передвижения невозможны. Все больные всегда заперты в палатах, а вне палаты перемещаются с сопровождением. Любые нарушения порядка строго наказываются. Наказаний много, и они очень разнообразны. Но, понимая, что все вы здесь эннервасные особи, мечтающие о пытках, наши психологи разработали систему, чтобы они не приносили вам удовольствия, а воспринимались максимально тяжело. С завтрашнего дня у тебя начнется такая жизнь, что об отдыхе придется только мечтать. Так что ночью советую спать. И не забывай, что прав у тебя здесь нет. Истерить, на чем-то настаивать, жаловаться совершенно бесполезно. Вопросы есть? Алексей попытался сосредоточиться, наверняка надо было что-то спросить, но в вареном киселе мозгов застряли все мысли. И все же он смог разродиться вопросом. — Смирительная рубашка — это… надолго? — Определит врач. Но с твоим диагнозом, думаю, навсегда. Возможно, будут разрешать снимать при помывке. Под охраной, разумеется. — А индивидуальное расписание — это что? — Это комплекс процедур и тренировок и встреч с психологом. Его тоже определит врач после анализов и тщательного ознакомления с твоим делом. Да, вот еще что. Марья Семеновна вдруг за волосы оттянула голову Алексея назад и, достав черный фломастер что-то вывела на щеке. — Твой номер. Для удобства. — А как же… он же сотрется? — Со временем, конечно, сойдет, тогда обновлю. Отдыхай до ужина.

***

Дверь захлопнулась, и Тихомиров без сил опустился на койку. Щека горела, но к этому, он знал, привыкнет. Тоскливо обвел унылую комнату взглядом. Вот и все. Последний приют, который вряд ли он уже покинет. Не надо больше думать, бороться. Не надо ни к чему стремиться. Выхода отсюда нет, если только на кладбище. Хотя, на самом деле, он так понял, что некоторых эннервасов забирают после прохождения курса, но это с нижних этажей. А еще бывает кому-то везет, кого-то могут забрать, потому что приглянулся. Или не везет, это с какой стороны посмотреть. Стать чьей-то бесправной игрушкой пожизненно — тоже не предел мечтаний. Но, кажется, все это не относится к 9-му этажу. Здесь — буйные, преступники и прочие выродки. Старостин прав, кому нужны больные эннервасы? Только если на опыты… Даже если предположить, что он кому-то приглянется… Кошмар! Какие мысли! Нет уж, лучше так. Правда, это он сейчас так думает. Еще не задавлена гордость. Еще не выжжен медикаментами мозг. Пока что он — человек. Надолго ли? Остается уповать на то, что долго не протянет. Все, что было у него хорошего, закончилось. Заныло, закрутило внутри от тоски и бесполезных сожалений. К горлу подступил комок, такой, что не вдохнуть-не выдохнуть, но он не давал взвыть в голос, выплеснуть отчаяние и сдаться слабости…. Минуты пробежали или часы в черном дурмане… наверное, все же минуты. Но постепенно свет вернулся — пусть тусклый. Постепенно в голове прояснилось и снова появилась необходимость вдохнуть. А значит, снова думать, снова сожалеть и снова задавать вопросы. И жить, пока не наступит тот момент, когда можно будет уйти. Пока душа привязана к этому телу. Пока кто-то там, на небесах считает, что он еще не всю чашу страданий испил. Да, Господи, какую всю, он же еще даже не начал по-настоящему страдать. Но самый важный вопрос — «за что?» уже имеет свой ответ. За то, что наивный идиот, за то, что попытался влезть не в свою шкуру, за то, что выродок. «Интересно», — мелькнуло в голове, — «я сам назвал себя выродком. И давно это я себя таким считаю?» Подумал, что вот с этого, вот с этой самой мысли, наверное, и начинается распад. Когда ты допускаешь, что на самом деле больной, убогий урод, никому не нужный. Уговорить себя можно на день, на два. Но очень скоро настигнет отчаяние. И понимание процесса разложения собственной личности не помогает удержать ускользающую твердость духа. Может, помогает немного его отсрочить, но тем дольше длится агония. Как пафосно назвал-то, «твердость духа»! На самом деле это совершенно реальное качество человеческой души, обладая которым ты, даже если обстоятельства загнали в угол, все равно считаешь, что достоин человеческого отношения. Не забываешь, что ты личность даже, если надежды нет и нет сил. Резкий звонок оповестил об ужине. Алексей вздрогнул и поднялся. И стал ждать. Он не собирался нарушать правила этого места в первый же день. Жрать хотелось страшно. Последний раз он ужинал в изоляторе, а это было ровно сутки назад. А Марья Семеновна не объяснила, а как же есть без рук? Он вспомнил, что говорил ему об этой больнице Старостин. Каждое действие здесь будет максимально унизительным и болезненным. Чтобы сломать гордыню, уничтожить «извращенное самомнение» эннервасов. И Алексей приготовился к борьбе, причем не с системой — это было бесполезно. Скорее с самим собой. Щелкнул замок. Два санитара. Один прошел в палату, второй остался у двери. Первый подошел, крепко и умело обхватил рукой яйца оттянул, привычным жестом нацепил на мошонку массивное широкое кольцо с карабином и цепью, наклонился и отцепил кольцо от ноги. Второй конец цепи держал второй и дернул, выводя из камеры, как только нога Тихомирова стала свободной. От неожиданности у Алексея выступили слезы на глазах. Пряная боль растеклась по телу и тут же побежали мурашки, разнося щекочущие похотливые искорки. И Алексей, сдался своему возбуждению. Он — эннервас. Его тело так работает. Пора уже бросать беситься от очевидной и естественной слабости. Выйдя из палаты Тихомиров усилием воли переключил внимание на окружающую действительность. Снаружи стояли люди — психи или нет. Почти все они, также, как и он, были упакованы в смирительные рубашки, ниже — голые. И одинаковые резиновые тапочки на всех. Затылок в затылок, они были пристегнуты карабинами к длинной общей цепи, тянущейся по полу за последним человеком в колонне. Теперь последним пристегнули Тихомирова, и вся колонна двинулась к следующей двери. Новичок в этом месте, Тихомиров оглядывался с некоторым, даже любопытством. Вот вывели и пристегнули еще кого то позади него, вот дошли до последней двери. Вот колонна двинулась дальше, через распахнутые железные двери в новый коридор и завели всех в просторный «Пищеприемник», как назвала его тетя Маша. Почти посередине помещения располагался длинный уступ. Больных выстроили вдоль него и по команде все опустились на колени. И перед каждым очередной санитар половником плюхнул что-то вроде каши прямо на этот каменный пандус. Видимо, тратиться на столы, стулья и тарелки здесь было не принято. Тихомиров оглянулся и с тоской увидел, как синхронно склонились головы пациентов к уступу. Все жрали прямо так, слизывая еду. Растерянно смотрел на это действо только он. Новичок. Пара секунд ушла на то, чтобы понять — он тоже должен вот так, мордой в кашу. Или пюре… Или что там это? По внешнему виду, пока не попробовал даже идентифицировать не получалось. А через несколько минут, уже попробовав, понял, что и так тоже непонятно, чем кормят. И, возможно, лучше не вникать. Потому что жрать что-то надо. Можно было бы конечно попробовать отказаться, поистерить, но, во-первых, он как-то не сомневался, что могут и заставить, а во-вторых — все эти люди, однозначно, едят это каждый день и не подохли. Значит — съедобно. Алексей не собирался нарушать правила в первый же день. Сегодня он был не готов к наказаниям.