Директор. Цена поступка

— Ложитесь, Алексей Петрович. Тихомиров проковылял к жесткой кушетке, неловко завалился на неё, перевернулся на спину и равнодушно уставился в потолок. — Как вы себя сегодня чувствуете? — Вашими стараниями — плохо. — Разве я лично сделал вам что-то плохое? Психиатр, ардус, черноволосый и зеленоглазый. Возраст не определить — может лет 35, а может и все 45. Его можно было назвать располагающим. Густой приятный бас успокаивал и вызывал подсознательное доверие в первые полчаса общения. Но уже после первого посещения Алексей перестал вестись на это впечатление. Внимание и участие врача прямо-таки фонило притворством. Алексей буквально чувствовал, как его душу препарируют и выворачивают наизнанку. — Скажите, — Алексей перевел взгляд на собеседника, — обращаться к связанному голому человеку так уважительно, будто мы на светском приеме — это такой психологический ход? Пытаетесь купить мое доверие? — А какое обращение вы бы предпочли? — 912-й, выродок. Вот тут еще пару дней назад кличка появилась — Слизняк. Теперь меня так называют. Это было бы, по крайней мере, честно. — Но разве клички не задевают вашего достоинства? — Задевают что? Вы предположили у меня наличие достоинства? — восхитился Алексей, — Спасибо! Отрадно слышать такое от ардуса! Но я бы предпочел, чтобы вы не врали и не изображали, будто уважаете чувства эннервасов вообще и мои в частности. Врач вдруг привстал и тучей навис над пациентом: — Ёрничаешь? Но это здесь не сработает. Я буду звать тебя так, как сочту нужным. Сейчас мне нравится вот так — Алексей Петрович. А будет нужно — буду звать Слизняком, — от кривой улыбки «доброго доктора» аж передернуло, — Как только ты мне в подробностях расскажешь, за что тебе эту кличку дали. Этого делать не хотелось, Алексей промолчал, разглядывая с любопытством преобразившегося врача, подумал. Потом, придя к некоторым выводам, спросил: — Как скоро я смогу покинуть этот кабинет? Врач присел обратно в кресло и снова перешел на вежливый тон: — Как только я решу, что вам пора идти. — Отпустите. Нам не о чем разговаривать. — Это не вам решать. — Уж лучше я переживу какую-нибудь несусветную пытку или очередное унижение, но эти разговоры в сто раз хуже. — Почему? — Наверное, потому что своим поведением вы немного напоминаете обычного человека. Я расслабляюсь, и тут раз — вижу ваше истинное лицо. Но на самом деле, я чётко знаю — вы худший из местных садистов. Вы в детстве не отрывали крылышки мухам? — Алексей Петрович, в этой больнице нет садистов, — попытался вразумить Тихомирова врач, — Проблемы в вашем восприятии. Вы негативно настроены. Мы с вами видимся всего второй раз, и в прошлый раз вы все время молчали. Давайте попробуем вести конструктивный диалог, и уверяю — скоро вы почувствуете облегчение. Всего-то надо — спокойно, без вражды ответить на мои вопросы. Вот видите, сегодня вы уже заговорили, что радует меня бесконечно. Но мне интересно — почему? Что изменилось сегодня в вашем восприятии, что вы пошли на контакт? Давайте подумаем вместе. Алексей сжал зубы. Каждый день здесь был наполнен пытками — физическими и моральными. Его заставляли делать невообразимые вещи, при мыслях о которых подкатывала тошнота. Санитары — они же надсмотрщики, знали своё дело, знали, как заставить человека опуститься до уровня животного. Тихомиров держался из последних сил, не принимая для себя возможность сдаться. И в то же время не понимая, на что он может надеяться. И тут прилетело назначение к психиатру. Кажущаяся нормальность разговора с ним, образованным, душевным человеком, провоцировала в Алексее почти непреодолимое желание поделиться горестями, пожаловаться что ли. Но нельзя было ни на секунду позволить себе расслабиться и на первой встрече он молчал. И тогда кое-что изменилось, видимо, пришла какая-то инструкция касательно него. И если раньше ему казалось, что он на самом дне, то теперь он понимал — всё было терпимо тогда. Но не теперь. И началось это на следующий день, после того, как он посетил психиатра. Нет, Тихомиров не собирался доверять «доброму доктору». — Это была ошибка. Не надо было начинать. Думаю, вы и так прекрасно знаете, что происходит не только со мной, но с каждым из нас. — Знаю? — доктор очень натурально изобразил удивление, — Вы ошибаетесь, понятия не имею. Поэтому, и хочу с вами поговорить. Может даже смогу помочь вам пережить свалившиеся на вашу голову испытания. Но для этого придется вам, Алексей Петрович, все мне рассказывать. Это единственная моя просьба — я хочу, чтоб мы проговаривали все происходящее с вами, все ваши переживания. Я хочу, чтобы вы четко формулировали, что именно вам не по душе, а что вам нравится. Хочу знать, что вы чувствуете, после тех или иных испытаний, чтобы знать, правильная ли у вас реакция. И уверяю вас, я буду это знать, так или иначе. Вы всё равно не сможете скрыть от меня ничего. Алексей прикрыл глаза, пытаясь хотя бы так выразить свой протест. — Так, понятно, — доктор хлопнул себя по коленям и поднялся. — Что ж, давайте поможем вам немного расслабиться. Врач направился к стеклянному медицинскому шкафу, а Алексей тревожно проследил за ним взглядом, нахмурился, не ожидая от доброго доктора ничего хорошего. Вернулся врач со шприцем и ампулой. — Что это? — Это поможет вам открыться и ответить на мои вопросы. И в будущем вам будет значительно легче делиться со мной всеми вашими горестями и печалями. Тихомиров понял и внутренне весь сжался. — Слушайте, не надо. Разве я возмущаюсь и веду себя неправильно? Разве пытаюсь избежать… воспитания? Я не идиот и знаю, почему здесь нахожусь. Но какая вам разница, что именно рвёт мне душу? То, что со мной происходит, вполне вписывается в мои представления о расплате. Мне больно только от того, кто именно осуществляет наказание. Я жду, когда мне станет все равно, мне говорили, такой перелом случается у всех. Но вы — всего лишь инструменты. Я не хочу выворачивать душу наизнанку перед инструментами. — Какая интересная трактовка вашего лечения! Но дело в том, что здесь вас никто не наказывает за ваши прегрешения, Алексей Петрович. Вас учат быть послушным эннервасом, готовым служить своему ардусу. А разговоры нужны для вашего же блага. Вам должно нравиться быть эннервасом, с радостью отдавать себя служению. — Знаете, вы хуже наших санитаров. Те насилуют тело — жестоко, хладнокровно, но вы с таким же хладнокровием насилуете души, — прошипел он сквозь зубы, напрягся, задёргался, почувствовав, как игла вошла в голеностоп, — Черт! Вы омерзительны. Вы лезете своими грязными лапами туда, куда ни один человек не пустит постороннего. Я ненавижу вас. Вас всех. Уроды, дорвавшиеся до власти и издевающиеся над слабыми…. Медикамент, введенный внутривенно, начал действовать практически сразу, минуты не прошло. Алексей почувствовал, как накатывает слабость. Врач выжидал. — Значит, вы признаете, что слабы, так? — Конечно, слаб. Не смог. Сдался. Я должен был бороться до конца. Не отдавать…. Я должен был покончить с собой, когда проиграл, не допустить того, что происходит теперь. Но я оказался трусом и глупцом. Если бы не Айвон… но он сказал… — Алексей всхлипнул, — Господи! Зачем я остался жив? — Айвон? Это ваш ардус? — Да, — слёзы потекли неконтролируемо, стыд ушёл, осталась только всепоглощающая жалость к себе и желание всё исправить как-нибудь, хоть с помощью этого доктора, хоть чёрта, хоть дьявола, хоть кого. — И что же он сказал? Ваш ардус. Тихомиров не мог, это было слишком больно. Он заскулил, замотал головой. — Ну же, Алексей Петрович, скажите и вам сразу станет легче. Алексей понимал, что его несёт. И наверное, хуже всего было то, что разум не мутился, он ясно осознавал, что происходит, но остановить это не мог совершенно. — Сказал, что я не нужен, - прошептал он, зажмурившись, - Оказывается, я так не могу. Я думал — он тоже всего лишь инструмент. Дурак. Чёрт…! Психиатр откинулся на спинку своего кресла, удовлетворённо выдохнул: — Значит, вы использовали своего ардуса для удовлетворения собственных потребностей как инструмент, не слишком заботясь о его чувствах, так? — Это было взаимовыгодно, — тихо ответил Алексей. — Да неужели. Хотите, чтобы я поверил, что ардус был доволен таким положением дел? Вы сами-то в это верите? — Звучит паршиво, да, я знаю. Но я был слишком занят, чтобы думать об этом. Я очень много работал. — И он ни разу вам ничего не сказал? — врач недоумённо поднял бровь. — У нас был Договор. Если бы он… — Тихомиров снова всхлипнул. — Понятно. Вы оправдываете низость собственного поведения занятостью. Как интересно. Алексей закусил губу до крови, еще раз попытавшись сдержать словоизвержение, и снова проиграл, язык заработал практически против его воли: — Я не оправдываю себя! И я… пытался искупить свою вину перед ним. Я чувствовал, знал. Где-то внутри, всегда. И не мог остановиться. Я приезжал к нему и забывал, что значит самолюбие. Он злился… он наказывал. Мне становилось легче. Я не оправдываюсь, просто я предпочел бы расплачиваться за свою глупость только перед ним. — Хорошо. Если бы вы не совершили ошибку, то и сейчас благополучно находились бы в полной власти своего ардуса и не попали бы в беду. Давайте закончим на сегодня. Доктор поднялся, нажал на кнопку сетевика: — Феликс. Забирай 912-го. И снова обратился к Алексею, вдруг скинув маску и перейдя на «ты»: — Поднимайся. И в моменты просветления, когда будут у тебя передышки от боли и похоти, я хочу, чтобы ты подумал о том, что для умного человека, каковым себя считаешь, ты слишком долго испытывал судьбу, и не удивляйся теперь, что она даёт тебе сдачи. Если ты лет двадцать подряд пользовался людьми по своему усмотрению, нанося им моральный вред, то возможно логично, что следующие двадцать лет будут пользоваться тобой, выворачивая кишками наружу. Неважно кто. Неважно как. Важно, что у тебя нет морального права уклоняться от этого и разыгрывать из себя невинно осужденного борца с системой.

***

— Дина, это Вадим…. Да, сегодня был поразговорчивей, куда он денется. Но постоянно эту гадость я бы не стал использовать, хотя, если тебе нужен овощ…. Пока не нужен? Хорошо. Посмотрим в следующий раз. Возможно, дожму и так…. Ты знала, что у него был постоянный ардус. Мужчина. Имя — Айвон, больше пока не выяснил. Но выясню. А пока пусть подумает, поварится в своих мыслях пару дней, сделает какие-то выводы. А там я его дожму. Назначения пропишу, да.