Директор. Цена поступка

Муть накатила не сразу, постепенно. Сначала Алексей почувствовал, как ни странно, спокойствие. Пропала злость, осталось сожаление, накатила усталость. Слова психиатра упали на добротную почву, вина проросла корнями глубоко в сердце — сил выкорчевать уже не хватало. После пяти сеансов он совершенно погряз в самобичевании, чувствовал, что вся его жизнь — одна большая ошибка и преступление. Выполнение правил этого места стало вдруг единственным способом снять с себя хотя бы часть давящих мук совести. Конечно же Вадим Сергеевич вытряхнул из памяти Тихомирова всё — и давнее пренебрежение отца к эннервасам и его, Алексея, страх оказаться «тупым». Врач своим проникновенным басом спокойно разложил всё по полочкам, показал наглядно, что умный эннервас никогда не стал бы подставляться, нашел бы честный способ и вырасти профессионально и утвердиться в жизни. А всё, что делал Тихомиров прямо-таки кричит о том, что он самый настоящий выродок. Алексей плакал, и каялся, и клялся, что не хочет быть выродком, что сделает всё, чтобы исправиться. А еще Вадим Сергеевич объяснил, что да, все эннервасы — немного шлюхи, и ничего в этом страшного нет, поскольку это их естественное оружие, с помощью которого они могут и даже должны манипулировать ардусами. Оружие убойное по своей силе и дурак тот эннервас, который им не пользуется. Не счесть сколько несчастных ардусов попали в сети, расставленные умными эннервасами! Однажды, Алексею вдруг стало совершенно очевидно, что его протест — ни что иное как трусость быть собой и нежелание разочаровать родителей. А потом появился ещё страх быть раскрытым. «Отстаивание своих убеждений» и «борьба с системой» — всё это просто маски, за которыми он прятал страх и сожаление о совершенной в детстве глупости и предательстве. И тогда он вспоминал Ваню Старостина и плакал и проклинал себя. Буквально через месяц Тихомиров ощутил потребность стать нормальным эннервасом — немного шлюхой, немного дурачком. Эта идея настолько ему понравилась, что сосредоточиться на какой-то другой он теперь практически уже не мог. Вся прежняя жизнь потеряла смысл, стала забываться. Воспоминания утекали, как вода сквозь решето. Среди таких же насаженных на бешено вращающиеся силиконовые дрели корчащихся и стонущих эннервасов, он неожиданно начал чувствовать себя на своем месте. Теперь ему здесь было правильно: боль разрывала внутренности, заставляя терять себя. Хотелось остаться здесь вот так, на всю жизнь, навсегда, не думать ни о чем, сосредоточиться на ощущениях в дырке. Его кожа стала ненормально чувствительной по всему телу, прикосновения ощущались как ожоги. Вся эта боль сливалась в чресла и его вопли и стоны теперь сливались со сладострасным хором таких же как он выродков, заставляя мечтать, чтобы его дырка была кому-нибудь нужна. Ему хотелось, чтоб там все время что-то было и больше он расстаться с этой мыслью не мог, как ни старался. Иногда санитары устраивали игры, но Алексей не видел теперь в этом ничего постыдного, хотя помнил, что раньше ему что-то не нравилось. Всего то надо было как можно привлекательней крутить попой вместе с другими эннервасами, предлагая себя. Награда была вкусная — позволяли отсосать всем присутствующим санитарам. Алексей стал часто выигрывать и ему это невероятно льстило. Но иногда, по ночам, Тихомиров просыпался в поту, и пытался вспомнить. Иногда, всё реже на самом деле, пытался вернуть себя в исходное состояние. Не помогало знание, что все тектонические сдвиги в его психике от лекарств — да, знал, а толку-то? Теперь прежний он всегда проигрывал. Сила воли растворилась, будто и не было её. А потом начались самые захватывающие приключения, на которые он даже надеяться не смел. Его начали по вечерам водить на другой этаж. Натягивали на голову глухой шлем с единственной дырой для рта. Долго везли на огромном грохочущем лифте. Потом также долго вели по коридорам — он ничего не видел, только следовал послушно за призывной болью в гениталиях. Останавливали, приказывали лечь на холодную клеенчатую койку, фиксировали голову и руки-ноги. А потом он должен был сосать и лизать все, что ему предлагали — чьи-то гениталии, женские, мужские вперемешку, чьи-то анусы — не разберешь, все одинаковые. Не слишком приятно пахнущие ноги. Ему не разрешалось закрывать рот ни на секунду. Губы горели, язык болел от напряжения. Единственное облегчение — его великодушно время от времени поили чем-нибудь. Собственно, те тренировки, когда его заставляли в подмывочной слизывать с пола плевки санитаров, очень пригодились — брезгливости не было в помине, а впереди его ждала блестящая карьера Слизня. Вот теперь Алексею всё совсем нравилось. Он с нетерпением ждал этих вечерних походов и старался изо всех сил выполнять требования. Он совершенно не мог вспомнить, что же раньше с ним было не так и почему он злился? За оказанную честь хотелось благодарить, а за то, что он так долго сопротивлялся, было стыдно. Самолюбие больше не тревожило, в чём Тихомиров, краснея от удовольствия, признавался психиатру. Больше не бросало в жар от удушливого бешенства, хотя воспоминания о нём всё еще изредка приходили по ночам. Санитары перестали казаться жестокими — просто строгими и старательными. Их не хотелось злить, а хотелось чтобы они хвалили за усердие. Казалось бы, жизнь стала простой и понятной — лучшей и желать нельзя. Но, оказалось, что подарки от судьбы ещё не закончились. Однажды, после возвращения в камеру с другого этажа с него не сняли шлем. Думать у Тихомирова получалось теперь плохо, иначе он, наверное, понервничал бы, гадая, что его ждёт. Но он только покорно лежал, вытянувшись на койке и ждал, а хлопнувшая в гробовой тишине дверь вызвала лишь любопытство и дрожь от предвкушения. Ведь это было необычно. Лёгкие, воздушные шаги заставили поджаться яйца. «Кто вы?» — прошептал эннервас. Пришелец закономерно не ответил. Звук шагов стих совсем близко, и Тихомиров замер, попытался приготовиться, но в том-то вся и суть слепого подчинения — он не знал, к чему должен готовиться. И заскулил. Нет, не от страха, скорее от нетерпения. «Что я должен сделать для вас?» — прошептал он, совершенно не рассчитывая на ответ. Через долгую минуту, в течении которой, как понял Алексей, его разглядывали, он ощутил прикосновение. Прохладная, нежная, однозначно женская рука коснулась живота. Всё тело прострелило разрядом, эннервас напрягся, выгнулся, и снова тихо заскулил, но больше, конечно, ничего не сделал. Он был готов принять все, что ему предложат. То, что женщина имеет возможность заходить к выродкам, фактически, ночью, говорило о немалой её власти. Поэтому, втянув сквозь зубы воздух, Алексей просто попытался утихомирить заполошно бьющееся сердце и быть послушным. Рука, тем временем, помяв его живот спустилась ниже — к закованному в клетку члену. Погладила, постучала, заставив Алексея зажмуриться и тяжело задышать под маской. В общем, оставшийся на голове шлем сыграл свою роль — довел чувствительность и дезориентацию до предела. И породил странную на вид идею, показавшуюся жутко неразумной — эта женщина почему-то не хочет, чтобы он её увидел. Женщина, принялась за него уверенно, как настоящий ардус. Пальцы коснулись губ, настойчиво проникли в рот. Сначала просто гладили язык, потом схватили, впились ногтями, потянули, добились того, что Тихомиров застонал. Но он теперь был уже хорошо обучен, задавил инстинкты, перестал сопротивляться, позволил языку вылезти полностью. Пальцы одобрительно огладили его и полезли глубже, в самую глотку, вызывая слёзы на глазах и рвотный рефлекс. Но и с этим явлением Алексей бороться уже умел — распахнул рот шире, задышал, насыщая кислородом организм. А пальцы, будто утверждая свою полную власть над верхней дыркой Тихомирова ритмично и глубоко начали трахать в самое горло и, казалось, надолго оккупировали эту территорию. Тихомиров сам не заметил, как согнул в коленях ноги. Потом, вспоминая, прокручивая секунда за секундой всё, что происходило, ему казалось, что женщина как-то заставила его это сделать, но самого факта он не помнил. Как-то вот так: мгновение — и он поставил ступни и широко развел колени предоставляя себя в полное её распоряжение. Она воспользовалась своей властью сполна — рука покинула глотку и те же пальцы взялись за изучение дырки нижней, легко проникли в растянутый, влажный проход. И также легко внутрь вошли пальцы другой руки — он почти не почувствовал. И потянули в стороны, широко раскрывая анус. Задвигались внутри, оглаживая, дразня, задевая ядро его сути — простату, до предела догнали возбуждение и зафиксированный член заныл, заёкал, застонал. Тихомиров, выгнувшись от возбуждения, просил — понятно было, что бесполезно, кончить в клинике дозволялась только по пятницам и то если заслужишь. Но попросить — в том не было греха, а становилось легче. В тот первый раз загадочная женщина измотала его до полуобморочного состояния, заставляя доходить до грани и останавливаться. Тот первый раз под Ней запомнился как яркий взрыв, как внезапное, необъяснимое благословение. Будто, сам Бог простил преступного выродка и позволил насладиться своей эннервасной сущностью. Алексей втянулся как-то мгновенно и бесповоротно и теперь каждый день с нетерпением ожидал Её прихода. Даже понимая, что им манипулируют, что колют препараты, пичкают таблетками, что психиатр вещает ему нечто такое, с чем раньше он ни за что не согласился бы, он жаждал теперь этих ночных посещений неистово, мог думать только о том, что придет Она и сделает с ним что-то невообразимое, вывернет его наизнанку, вызовет неконтролируемую похоть, использует как куклу, как подопытного. Будет владеть им. Она приходила вовсе не каждый день — могла пропустить день или даже два, но каждый раз теперь приносила игрушки и забавлялась с его телом, заставляя кричать, и биться в судорогах, и ублажать, и выполнять любую прихоть. Все молча. И может её игры были немного жестоки, но после тренировок с санитарами он всё это легко выдерживал и даже просил ещё. Днем его все так же тренировали, но теперь называть это пытками уже не казалось правильным, отношение поменялось. Теперь его тренировали для Неё. Стало легче. Он помнил, ему обещали, что так и будет, когда он сдастся. После ночных посещений он стал лучше спать. Вместо того, чтобы анализировать свое состояние и поведение, Алексей теперь больше мечтал об этой женщине, гадал, кто она и почему начала к нему ходить. И всей своей маленькой эннервасной душонкой надеялся, что Ей нужна именно его дырка, а не любая. Единственно, что все еще всерьёз волновало Алексея из прошлого — это руки. Он знал, что их в ближайшее время не освободят, и, будучи медиком, прекрасно понимал, к чему это приведёт. И было жалко потери до слёз. Он даже однажды рискнул и робко спросил у психиатра, нельзя ли их сохранить. Тот рассмеялся и велел не забивать свою голову ерундой, ведь руки ему больше никогда не понадобятся. Но всё-таки он решил попытаться сохранить подвижность пальцев, уж больно его ужасал результат подобной обездвиженности, который мог наблюдать у немногих «освобожденных», тех, кому смирительные рубашки уже были не нужны. Их руки тонкими плетями болтались вдоль тел, совершенно безжизненные и бесполезные, либо вообще отсутствовали, ампутированные по самые плечи. Феликс, заметив его интерес, с каким-то необъяснимым уважением в голосе, назвал этих эннервасов старожилами и ласково и многообещающе шептал Алексею: «Не волнуйся, через годик и ты таким станешь, несчастным и беспомощным. У ардусов такие эннервасы вызывают неконтролируемое желание помочь и защитить». Хотелось благодарить за этот ласковый, успокаивающий тон, за поддержку, за надежду стать нужным. Алексей даже прослезился, представив себя таким, убогим. И всё-таки, что-то мешало окончательно смириться, какое-то внутреннее чувство, что руки ещё могут понадобиться и их необходимо попытаться сохранить. Поэтому Алексей шевелил пальцами как можно чаще, насколько позволяла жесткая фиксации, пытался из последних сил избежать атрофии мышц и проблем с суставами, царапал отросшими ногтями тело, дергал кистями. И радовался боли — она означала, что руки ещё не окончательно потеряли чувствительность. Он сам не смог бы объяснить зачем они ему, но руки — это было последнее, за что Алексей пытался бороться.