Директор. Цена поступка

Айвон сидел и недовольно разглядывал носок своего лакированного ботинка, будто только что заметил на нем царапину. Эта мелкая досада мало соответствовала его внутреннему состоянию. На самом деле он пребывал в бешенстве опасном, насколько он себя знал, но пока еще тщательно контролируемом. Он злился на себя прежде всего, за недальновидность своих решений относительно эннерваса, на самого Алешу, поведение которого являлось сущей дурью, на этого напыщенного индюка, сидящего напротив в роскошном кресле, денег на которое ушло больше, чем десять зарплат Айвона. И наплевать, что мэр. Он злился, понимая, что снова придется наступить своей гордости на горло для того, чтобы добиться цели — вернуть Алешу. От этого бешенства заложило уши и какое-то время не получалось полноценно дышать, но вот после нескольких тяжелых минут борьбы с самим собой, в глазах начало проясняться и пришла такая мысль: «Зато потом, когда получу его обратно, я сделаю все так, как мне хочется. И больше никогда не позволю…» Тут мысль прервалась, но и этой малости хватило, чтобы почувствовать некоторое облегчение. И нестрашно, что пока не придумал конктретику, но смог по крайней мере соорудить нужное выражение лица. Улыбнулся, поднял немного заискивающий, доверчивый взгляд на Половецкого. — Мои родители — оба ардусы, они учили меня, что эннерваса надо беречь, учитывать его слабости, помогать ему. Я хотел все сделать так как надо, но не совсем понимал как. Теперь я многое понял и очень хочу вернуть Алешу. А если по Закону? Во всех государствах Законы в отношении эннервасов похожи, но все же есть особенности. Как у вас с возвратом эннервасов законном ардусам? Мэр удивленно поднял бровь. — А что, у вас есть официальный договор? Айвон немного театрально махнул рукой, отметил про себя — «переборщил». — Официального договора у нас не было. Хотя мы оба подписали бумагу, но в реестре я её не оформлял, но относился к нему серьёзно. И всё-таки, договор с его подписью имеется, но просроченный, потому что Алеша, такой упрямец, настоял на таком пункте, что если эннервас не явился на запланированную встречу в течение двух недель, то договор аннулируется. В результате, после того, как он позвонил тогда, я некоторое время ждал, был очень расстроен. И в какой-то момент составил другой договор, более подходящий, как мне казалось. А потом, когда узнал в чем дело, решился и пошел к нотариусу с обоими Договорами и убедил внести новый Договор в реестр, пообещав, что эннервас его подпишет. Ведь без его подписи он все равно недействителен. Айвон опустил голову, и закусил губу, вживаясь в роль, но стараясь не переигрывать. Это было несложно и даже увлекательно, поскольку он на самом деле ощущал и нежность и сожаление. Их не нужно было изображать. Он не видел реакцию мэра, но чувствовал, что делает все правильно. — Наверное, я очень путано рассказываю. Я так не хотел, чтоб он подписывал этот новый договор вынужденно, — продолжил он вдохновенно вещать, прижав руку к груди, — Это очень неправильно. Новый договор гораздо жестче. Я должен вам признаться, был немного зол когда его составлял. Алеша, наверняка, отказался бы его подписывать по своей воле. Но если не будет другого выхода… он зарегистрирован у нас, в Алемании. И дата стоит еще до ареста Алеши. Быть может он его подпишет и тогда я буду считаться его ардусом по закону. Мэр внимательно смотрел на молодого человека, пытаясь понять, что за чудо перед ним сидит. Он точно видел, что Айвон — тот еще хитрец, играет на публику, но определить, сколько в его игре истинных чувств, а сколько лжи не представлялось возможным. Для этого Половецкий слишком мало знал этого красивого молодого человека. Возможно, это просто привычка — играть, ведь он актер. Другое дело, что какие бы ни были мотивы Риверса, они пока что были явно на руку. Решив, что одна голова хорошо, а две лучше он сказал: — Если умудриться сделать так, чтобы Тихомиров подписал этот ваш договор, он мог бы стать серьезным преимуществом для передачи его под вашу опеку. Так, что там еще нужно? — Половецкий ткнул в экран сетевика, — Чтоб взять под опеку эннерваса с отклонениями, по нашим законам, вы должны иметь работу, обустроенное место жительства. Кроме того, такой эннервас будет нуждаться в контроле со стороны компетентных органов. У вас есть в собственности недвижимость? Получите документ…. — Нет. Сейчас нет. Я продал квартиру, чтоб иметь возможность приехать сюда. А работа… наверное пока есть, но, если дело затянется, она может исчезнуть. — Как плохо! Даже языка не знаете! Надо подумать. В любом случае, необходимо встретиться с поверенным Тихомирова, который вел его дела. Во-первых, он может иметь доступ к Алексею, чтобы подписать бумагу. Но придется отдать оригинал. — Понимаю… Мэр кивнул. — А во-вторых, через адвоката мы решим проблемы с жильем и работой. И, он может подсказать, какие еще действия следует предпринять. Айвон с облегчением откинулся на спинку кресла, понимая, что его совершенно авантюрный план превращается во что-то вполне реальное. — Я должен его вытащить, — он тряхнул головой так, что даже наушник вылетел, — иначе я никогда себе не прощу. Я хочу быть в его жизни. Я хочу иметь влияние на его судьбу. Всегда хотел, с самой первой встречи. Тогда я не смог настоять на условиях иных, более строгих. Хотя позже у меня были шансы изменить это положение, но я все не решался! И только теперь я понял — когда он приезжал несчастный, вымотанный, жаждал чего-то особенного, он ждал от меня решительных действий. Он отдавал всю полноту власти над собой. Теперь я точно знаю — тогда я мог настоять, и он не смог бы отказаться. Я оправдываю себя только тем, что обещал не вмешиваться в его жизнь, но сейчас мне кажется, что это я со страху просто снял с себя всяческую ответственность! Я боялся, что он уйдет! Это была ошибка. Теперь я знаю, что, подчинившись, Алеша смог бы мне доверять и никуда бы никогда не ушел. Я знаю, ему было бы очень страшно и больно поначалу, но он узнал бы, что я его люблю. Ему было бы хорошо…. Мэр сочувственно качал головой, что-то сказал. Тут Айвон сообразил, что слишком увлекся, говорит уже минут пять без остановки и ничего не слышит — куда-то делся наушник. Он растерянно посмотрел вокруг, увидел его на полу, поднял и вставил в ухо. — И даже не думайте меня оправдывать. Я понимаю, что он старше, что сам создал такие условия, но он эннервас, он ведомый, даже если у него лучше образование и больше опыта. Он поддался своим слабостям и страхам, а я должен был позаботиться о нём, должен был стать его опорой. На меня легла ответственность за уничтожение этих страхов, а я оказался не готов. Наверное, было б лучше, если бы он встретил кого-то более мудрого и могущественного, кто вытряс бы из него всю дурь. Он позволил бы ему работать, и смог бы защитить в случае чего. Но Алеше не повезло, он встретил всего лишь меня. Я не слишком похож на сильного ардуса, но я им стану ради него. А сейчас главное — не допустить, чтобы его изуродовали в этой вашей клинике. Мэр поджал губы. Он почти поверил. С другой стороны, вся эта эмоциональная тирада могла быть и просто виртуозной игрой на публику. Половецкий никак не мог отделаться от мысли, что Айвон декламирует заранее заготовленный текст. Но выбирать было особенно не из чего. Этот парень со своим договором был очень удобен, чтобы вытащить Тихомирова и остаться совершенно не причем. Это дорогого стоило. — Не отчаивайтесь, Айвон, — сказал он, изобразив на физиономии сочувствие, — так или иначе, мы вытащим его. Я договорюсь на завтра о встрече с адвокатом. Уверен, он сможет помочь с этим делом. Где вы остановились? Напишите адрес, я пришлю за вами Сережу. — О, да, конечно! Я буду бесконечно благодарен!

***

На следующий день Серж привез Айвона к мэру ближе к обеду. Войдя в кабинет Половецкого, Айвон обнаружил там не только хозяина, но и еще одного незнакомого, очень солидного и колоритного ардуса. Пожилой, статный, с длинной седой волнистой гривой, с творческой небрежностью сцепленной резинкой сзади, разодетый как на прием в королевский дворец и пахнущий изысканно дорогим одеколоном на всю комнату, адвокат стоял у полок с книгами и, кажется, не заметил вошедшего Айвона, а может сделал вид. В другой ситуации Айвона это задело бы, а тут он просто воспользовался возможностью присмотреться к Алешиному адвокату. Тот тихо беседовал о чем-то с мэром. Но вот мэр повернулся и обнаружил стоящего у дверей Айвона. — О! А вот и он! Позвольте представить вам, Василий Сергеевич — Айвон Хёниг Риверс, ардус нашего дражайшего Алексея Петровича. Этот молодой человек весьма серьёзно настроен отвоевать Тихомирова у Кузнецовской клиники и я был бы очень рад, если бы у него это получилось. Господин Риверс, прошу любить и жаловать — Злобин Василий Сергеевич, старший адвокат адвокатской конторы «ZlobinCo», поверенный в делах Тихомирова Алексея Петровича. Айвон вежливо поклонился ровно настолько, чтобы не чувствовать себя приниженным рядом с этими взрослыми солидными мужчинами. Василий Сергеевич выдал яркую улыбку: — Очень приятно. Но взгляд его при этом стал неожиданно холодным и даже неприязненным. «С чего бы?» — успел подумать Айвон, но тщательно скопировал улыбку и протянул для пожатия руку: — Очень приятно, Василий Сергеевич, познакомиться с вами. — Василий Сергеевич, — в разговор вступил мэр, усаживаясь за свой стол, — вчера, мы с господином Риверсом пришли к выводу, что не сможем обойтись без вашей помощи. Нам требуется совет, какие шаги следует предпринять, чтобы помочь господину Тихомирову. Злобин тоже опустился в кресло, широким жестом откинул волосы со лба и уставился на мэра, будто видел его впервые. Значение всех этих взглядов Айвон даже не пытался понять. — Конечно, буду рад помочь. — Итак, вопрос первый, есть ли хоть какой-то шанс посетить Алексея? — Нет, Юрий Николаевич, такого шанса нет. К нему на данном этапе можно будет попасть только следователю, по договоренности с больницей. Возможно, получилось бы и у меня, как у его адвоката, но это не точно. Это на усмотрение больницы. Скажут, что пациента нельзя лишний раз волновать и точка. Ничего не сделаешь. Посторонних, даже если вы его ардус… тем более, если вы его ардус, к нему не допустят, пока не закончится срок… лечения. И это при условии, что господина Риверса не арестуют по подозрению в организации того взрыва. Айвон вскинулся: — Вы хотите сказать, что этот взрыв как-то могут связать со мной? Я понимаю, если б только как ответственное за него лицо, но организация… Это как-то странно. — Да нет, не странно. Следствие в тупике, им нужно закрыть дело. Косуева отпустили, не найдя доказательств. Наши власти, впрочем, как и власти любого другого государства, не предполагают наличие у эннервасов способности планировать преступление, тем более такого уровня, и всегда подозревают руку ардуса. Но на самом деле, ситуация немного облегчается тем, что есть другие подозреваемые. Точнее, подозреваемая, но ее вообще не могут найти. Айвон задумался и замолчал. Тогда, после небольшой паузы Злобин с некоторой неохотой заговорил снова. — Позвольте, я вам расскажу предысторию. Вы, Юрий Николаевич, тоже не знаете всего, поскольку я не считал возможным тревожить вас чужими проблемами, но сейчас, думаю, будет уместно изложить вам обоим некоторые факты. С самого начала меня немного насторожило то, что взрыв случился накануне отъезда Тихомирова в отпуск, но, откровенно говоря, я не придал этому большого значения. Как вы можете понимать, я присутствовал при разговорах Тихомирова со следователем сразу после случившегося. Было несколько встреч, выводы делать было рано. Тогда я еще не знал, насколько все плохо. Тихомиров рассказал мне о своем модусе лишь перед самым арестом, когда сам окончательно убедился, что это связано со взрывом. Не спрашивайте меня, откуда он это взял. Не знаю. Он категорически запретил мне ввязываться в это дело. «Василий Сергеевич, — заявил он мне, — я не знаю, как вы относитесь ко мне после моего каминг-аута, но я точно знаю, что пытаться меня защитить — безнадежное дело. Я не желаю, чтобы вы влипали в это». Вот как он мне сказал. Он, черт возьми, заботился о моей репутации! Но еще он меня попросил: «Не ради себя, а ради парня, которому светит вышка, Косуева Бориса, я вас прошу — помогите ему выбраться. Со своей стороны я тоже сделаю, все, что смогу». Косуев Борис, вы, конечно, его не знаете Айвон, — это бывший одноклассник Тихомирова, которого он назначил главой службы безопасности Верховинского отделения компании, того, на котором произошел взрыв. А вот дальше, я расскажу то, чего вы, Юрий Николаевич, не знаете. Оба дела, как связанные, поручили одному из лучших следователей отделения внутренних дел Айтеоки, Старостину Ивану Сергеевичу. Тот поначалу, вцепился в Косуева как клещ в собаку. Он забрал его еще до ареста Тихомирова. Выполняя просьбу Алексея Петровича, я присутствовал на всех допросах. Что творилось в нерабочее время понятия не имею. Косуев держался молодцом, но, откровенно говоря, я не видел ни единого шанса вытащить его из этой истории. Ардус, давний друг Тихомирова, единственный, кто видел шестую фуру… ладно, не буду сыпать деталями, просто поверьте — если бы Старостин решил его посадить, это было бы очень просто сделать, слегка подсветив определённые моменты. Я собрал всё что возможно, все свидетельские показания, какие были доступны. Никто ничего не видел, никто ничего не знал. Скажу прямо — это было почти безнадёжно. И вдруг, на следующий день после ареста Тихомирова, ко мне в офис явились не один, а два свидетеля, с которыми я раньше не говорил. А потом меня пригласили на очередной допрос Косуева и я прямо физически почувствовал, как изменилось настроение. Вопросы стали иными, мгновенно появились другие подозреваемые и нужные свидетельские показания. Уже через две недели состоялся суд. Косуева оправдали. Я вам честно скажу — такое в моей практике было впервые. Чтобы следователь по делу на суде объявил, что дело не закончено, что обвиняемый Косуев не причастен… Прокурор был в шоке, а я чувствовал себя полным идиотом. Причин этому было несколько. Первая — конечно я понимал, что ничего не сделал для освобождения Косуева. Из этого возникал вопрос — кто сделал и что? Второе — я ни черта не мог сделать, чтобы помочь Тихомирову, хотя именно его адвокатом я являюсь, мне за это платили деньги и более того — система работает и по сей день. То есть, я до сих пор получаю оплату за защиту интересов Алексея Петровича. А я очень не люблю не понимать, за что мне платят. И точкой пересечения этих двух вопросов стал, как вы понимаете, странный следователь, Старостин. Я решил, раз уж мне платят, выяснить о нем все, что возможно. И вот что узнал. Ему 41год, так же, как и Тихомирову, и Косуеву. Честный, болезненно принципиальный, ненавидит несправедливость. Мрачноватый, но как мне сказал его напарник, Зуев, который также ведет дела Тихомирова и Косуева, это самый добрый и великодушный человек, какого можно представить. Другие коллеги отзываются о нем примерно также. Очень порядочный, решительный, спокойный, но замкнутый. Я все никак не мог совместить этот образ с тем, что он был так решительно настроен посадить почти наверняка невиновного Косуева. И тогда я решил копнуть глубже. И Половецкий и Айвон вздрогнули, когда Злобин вдруг встал, шагнул к столу мэра и взял с него графин с водой и стакан. — Не буду томить, — сказал Злобин, хлебнув воды, — Иван Старостин — тоже одноклассник Тихомирова и Косуева. Он тот, кого подставил Алексей Петрович, когда выдал себя за ардуса. Вот и вся тайна. Примерно через неделю после суда над Косуевым я запросил разрешение на посещение Тихомирова. На встрече особо интересного ничего не было, но после мне повезло, я встретился со Старостиным и спросил, как же он мог так с Борисом поступить. Знаете, что он ответил? «Да не стал бы я его сажать. Подтасовка улик — это не про меня». Конечно, он не стал мне ничего больше объяснять, но я и так уже понял.