Директор. Цена поступка

Туман. Вокруг туман. Во мне туман. Всё время. Плотный, волнуется и дышит. И я дышу в нём, дышу им. Он пропитал меня и иногда мне кажется — моё тело растворилось в нём, стало туманом. Я не хожу — я плаваю. Куда, зачем — не знаю. Об этом знает только моё тело. Оно живёт своей жизнью, что-то слышит, подчиняется приказам, страдает и получает удовольствие помимо разума. Я не противлюсь. Я — эннервас. Я им родился и им умру. Бывает, сквозь туман я узнаю знакомые очертания, но забываю сразу же, что видел. Бывает, я что-то говорю, но сам себя не слышу. Меня всё время одолевает страх — чего боюсь не знаю. Я ничего не чувствую, но тело конвульсивно дёргается от боли или от похоти. Во мне остались только изначальные животные инстинкты. Иногда я теряюсь в пространстве и не до конца понимаю, где верх, где низ, и вдруг мне кажется что я перемещаюсь вверх ногами. Мне все равно. Я рад, что больше мне ни о чем не нужно думать. Однажды я увидел сон. Там был огромный зал — светлый, с мраморными колоннами и люди, очень много. Я стоял перед ними голый и что-то говорил. Меня никто не слушал. Они смеялись надо мной. И я тоже смеялся…. Почему-то я запомнил этот сон, мне он не понравился. Он был последний и больше я снов не видел. Остался один туман. Так лучше. Я знаю — я теперь животное, которому ведомы лишь позывы тела. Пустая голова, не может контролировать инстинкты. Но иногда бывают вспышки, как сейчас. Когда телу слишком больно, меня будто вытряхивает из моего бездумного существования. Я не пытаюсь выяснять что происходит — это неважно, но я вдруг что-то вижу, и слышу, и вспоминаю. Однажды я вспомнил, как меня зовут, хотя это было совсем неважно и я опять забыл. Иногда всплывают в голове другие имена — не помню чьи. Я вспоминаю, почему я стал таким и вспоминаю свою вину. И плачу. Я вспоминаю, что ждёт меня в будущем — я жду. Но я люблю, когда мне очень больно, потому что только так могу хоть ненадолго понять, что все ещё существую в этом мире. Эти вспышки всё реже. Наверное, скоро наступит точка невозврата, они пропадут, и я окончательно потеряю связь с реальностью. Меня навсегда засосёт в туман. Так надо. Странно, обычно мысли появляются, когда мне очень больно, но сейчас… нет, это что-то другое. Я не понимаю, почему они крутятся в пустом пространстве черепа? Почему туман немного отступил? Отвыкшая от размышлений голова раскалывается. Мне трудно думать. Я будто растение, но что-то вырвало меня корешками наружу. Чтобы поднять голову приходится долго сосредотачиваться. На это уходит много сил. Он сидит передо мной в жёстком казённом кресле, а я скорчился у его ног. Я знаю его. Страх пронзает душу, дёргает, так сильно, что я задыхаюсь и хриплю. Фиксирую взгляд на его ботинках. Пытаюсь понять, что я должен делать. Если мне сказали, а я не слушаюсь меня ждёт наказание. Я весь трясусь: — П-п-простите. Воспоминания накатывают песчаной волной и хоронят меня под собой. То, что ты здесь, и я у твоих ног, уже почти не человек, я помню — это моя расплата. Ты доволен? Ты этого хотел? Спросить нет сил. Я не прошу пощады. Я просто рад, что ты видишь, чем я стал. И я готов стелиться перед тобой, и выполнить любой твой приказ. Мне невыносимо больно, а по лицу течёт вода. Ты шевелишь губами, но я не слышу, что ты говоришь. Зато я слышу, как от двери бубнит знакомый голос: «Ну вот, я ж говорил, он совершенно съехал. Ничего путного вы от него не добьётесь». Это правда. Я не помню ничего, кроме своей вины. Не помню, кем был, не помню, как сюда попал. Я только помню, что виновен перед тобой. Голос замолкает и вдруг ты бросаешься ко мне, и я не понимаю — на твоём лице непонятное какое-то отчаяние. — Лёшка! Сукин ты сын! Не смей! А ну, очухивайся! Ты вдруг начинаешь трясти меня, дергать ремни моей смирительной рубашки. Я только и могу шептать — «нельзя, нельзя». Но помешать тебе не в моей власти. И твое тихое — «О, Боже! Ты ими хоть шевелить-то можешь? Ты должен, слышишь, ты должен как-то расписаться…». Понятно. Это приказ. Я должен выполнить его, но смогу ли? С сомнением смотрю на руки — обтянутые кожей плети. Припоминаю, как царапал себя ногтями, стараясь спасти их. Делаю попытку, вторую — и пальцы вздрагивают. Я могу! Мысли уплывают, но я стараюсь сосредоточиться на приказе. Расписаться во что бы то ни стало. Я должен сделать это. Я не имею права тебя разочаровать. Тем временем ты мне рассказываешь, будто пытаешься за что-то оправдаться: — Я их заставил привести тебя в норму, как бы, для допроса. Этот санитар сказал, что тебе вкололи лошадиную дозу стимуляторов, но вряд ли это поможет, что ты совсем уже ничего не соображаешь. Но ты же сильный, ты сможешь как-то…. Чёрт, чёрт, чёрт! Лёш, продержись еще немного. Месяц, может чуть больше. Проклятые праздники! Айвон подаёт документы на принадлежность. Он заберёт тебя как только пройдет комиссию. Ручка падает на пол. Пальцы не удержали. Айвон! Как вспышка. Смотрю на ручку, которую ты снова мне протягиваешь. Что я должен сделать? А, расписаться! Я вспоминаю свою подпись. Хмыкаю — ну да, фиг её подделаешь, я ж большой начальник. Но смогу ли я сам сейчас её воспроизвести? Я даже не пытаюсь выяснять под чем должен расписаться. Переспрашиваю, сжимая ручку в пальцах: — Айвон? Не узнаю свой голос — таким хриплым я его не помню даже, когда неделями орал от боли, причиняемой моим ардусом. Айвон. Чёрт! Ручка снова падает. — Да! Да! Он! Приехал за тобой. Всех на уши поставил. Ему помогли. Он тут уже два месяца. Немного не успел перехватить тебя до отправки в клинику, — Он держит меня за руку, заглядывает в глаза, неловкими движениями пытается размять пальцы. Мне больно, но это неважно, — Мы должны предоставить эту бумагу комиссии. Подпиши, слышишь. По-другому никак. Мозги ворочаются с трудом. Я не понимаю и половины из того, что мне говорит мой одноклассник, но выполнить его приказ я должен. Во мне зашито подчинение. Туман, в котором я живу — что это? Полная потеря воли? Неважно. Главное, я понял — Айвон приехал и пытается меня забрать. Он не отказался от меня. Я оглушен этим известием и даже понимаю, что это означает для меня. Что я ему принадлежу и нужен ему, только не совсем понимаю, зачем. В голове слишком много мыслей, она болит невыносимо. Сильно прикусываю губу, чтобы не разрыдаться. Снова берусь за ручку, сжимаю её изо всех сил. И да, расписываюсь там, где указывает палец Ивана. В трёх местах. Хриплю: — Простите, господин следователь. Лучше у меня не получится. Иван с облегчением выдыхает: — Всё отлично, ты молодец. Теперь все будет хорошо, слышишь. Давай, надо снова тебя упаковать, а то сейчас этот вернётся. Я плачу, но сознание мутится, и я уже не помню причину слёз. Я, исчерпал все силы и снова соскальзываю в свой туман.

***

Старостин вышел из здания больницы, механически дошёл до служебной машины и сел на водительское место. Замер, застывшим взглядом уставившись в лобовое стекло. Картина перед глазами расплывалась, рисуя вместо пустой парковки под хмурым давящим небом сломанную фигуру бывшего друга. И вдруг стало совершенно неважно, что Алексей его другом не считал. Неважно стало, что он сделал. В голове эхом отдавались слова санитара, равнодушные, беспросветные. Они звучали как приговор и как клеймо, поставленное на жизни блистательного директора. «Понимаете, вы этим требованием значительно усложнили медперсоналу работу с №912. Его придётся снова приводить в порядок»… Они называют это «порядком»? Пустой отсутствующий взгляд и тихое бормотание: «Что я должен сделать для вас, господин?» Старостин всегда считал себя борцом за справедливость, но сейчас, в эту самую минуту он ощущал себя почти преступником. Он не раз отправлял эннервасов сюда, в Кузнечиху. Он не интересовался, что с ними происходило дальше — это не было его работой. Он знал, что режим здесь строже, чем в других центрах, но… он не ожидал такого. Когда он ехал сюда, ему казалось, он будет рад увидеть унижение важного генерального директора, сломавшего ему жизнь. Теперь же радости не было, было отвращение у себе, к этому гнусному месту, к омерзительному санитару и ко всей ситуации в целом. Но грело, как свеча в кромешной темноте — у Тихомирова есть ардус, который за него борется. Слава Богу, не облажался еще больше. На самом деле, еще неделю назад Старостин сам не знал, повезёт Договор или нет. Его раздражало собственное отношение к бывшему другу. Ему казалось — вина Тихомирова безмерна и любого наказания будет мало. Перед глазами всплывали картинки: бывший генеральный директор на полу допросной — в глазах боль, понимание, но ещё теплится искра надежды. Прошла всего неделя, а уже стало заметно, как усталость и затравленность разрушают его. Да, чёрт возьми, Старостин сделал это сам, своими руками. Врага, человека, которого он ненавидел, насиловали в камере. Боль во спасение и в наказание, как пытался себя оправдать следователь. Но радости или хотя бы злорадства не было. Появилось жгучее, нездоровое желание пойти и самому им заняться. Чёрт бы побрал его искарёженную психику — использовать секс как орудие очередного унижения. О, для него это стало бы, наверное, окончательным падением. Злость на себя поднималась жгучей волной, Старостин боролся, запрещал себе даже думать об этом. Но мысль — эта эфемерная субстанция — свербела в голове настырно и мерзко. И Старостин сломал себя, угрозами и собственным страданием загнал паскуду так глубоко, чтоб даже тень на поверхность не вылезала. Был у него для этого один проверенный способ, которым он поклялся себе никогда не пользоваться. Но это был тот самый «крайний» случай. В результате, понадобилось некоторое время, чтобы уговорить себя, что в порядке, что Тихомиров получил по заслугам, что ему же будет лучше, если его «перевоспитают». Что ж, в последнее время Старостин стал мастером по промыванию мозгов самому себе. Единственно, что он позволил себе — великодушно простить и отдать эннерваса законному ардусу. Тем более тот пообещал контроль. Но то, что он увидел в клинике снова сломало весь его настрой. Сидя в служебной машине, Старостин осознавал, что только что стал свидетелем проявления чего-то невообразимого и сверхестественного. Чудом было то, что санитара удалось выставить из помещения на время и то что камер там вообще предусмотрено не было. Также явным чудом казалось, что Лёшке хватило сил ровно на то, чтобы вполне прилично расписаться своей длинной с завитушками подписью. Даже то, что он так вовремя впал обратно в свой наркотический ступор можно было считать чудом — вернувшийся санитар увидел всё ту же пустую оболочку и точно не заподозрил ничего. — Да, ты был совершенно прав, он совершенно отупел за это время, — Старостина потряхивало от напряжения и облегчения, но он заставил свой голос звучать уверенно и равнодушно, — Ничего не помнит, на вопросы не отвечает. Получается, я опоздал. Досадно. — Да, ещё с неделю назад он мог связать пару слов, но тут не ставят целью сохранить выродкам рассудок, они нужны для другого. А как шлюха он очень даже ничего. И избирательный слух уже настроили — теперь он чётко реагирует только на определённые команды. Хотите покажу? — Старостин отчаянно замотал головой, — А зря, это забавно. Он такой смешной. Мы даже тут с ребятами обсуждали — он смазливенький, хоть и староват, но какой-нибудь ардус в возрасте вполне может позариться и забрать его себе. Это наша работа — воспитывать безотказных эннервасов из самых извращённых выродков. В голосе санитара звучала гордость за их работу, а Старостина раз за разом передёргивало, будто с него сдирали кожу и вот так, без подготовки мокали в кислоту реальности. Цинизм, которым он привык защищаться, выжгло и теперь не получалось пропускать слова санитара мимо себя. Всё возмущение и гнев, который он испытывал, думая, что он эннервас, захлёстывали с головой. Он с трудом удерживался, чтобы не впечатать негодяя в ближайшую стену. Но этот санитар, он ведь тоже эннервас, и он — продукт системы. Он сам себя считает таким же животным, только правильным, послушным. А выродков — животными агрессивными, опасными для общества. Выбравшись из больницы следователь испытывал смешанные чувства. С одной стороны — он все-таки был доволен, что получил подпись на заветном документе и теперь — лишь вопрос времени, когда Лёшку передадут законному ардусу. В то же время, Иван испытывал жесточайший страх, который решил держать при себе, никому не открывать. Он боялся, что Айвон может не успеть. Он думал, если так случится, что вытащив Алешу, Айвон поймет, что опоздал и разум покинул эннерваса. Если он оставит его… вдруг так случится? Старостин заберёт его себе. Не бросит. Будет помогать. И беречь.