Люди говорят, что любят тебя

~*~       Люди говорят, что любят тебя.       Она кричит о том, как сильно ненавидит тебя и как ты испортил ее жизнь своим появлением. Она кричит и срывает горло, вышвыривая твои шмотки в окно. Прямо сейчас ты стоишь за ее спиной, но не пытаешься предотвратить весь этот бытовой катарсис. Чуть хлопнув себя по бедрам, сменяешь домашние штаны на узкие бледно-голубые джинсы, а затем шлепаешь себя по плоскому животу — футболка с парой пятен от лапши под соусом карри, что ты ел еще неделю назад, сменяется на темно-зеленую идеально выглаженную рубашку. На манжетах переливаются ярко-алые квадраты запонок. В центре твой герб — змеиное гнездо.       Квартирка простенькая, даже слишком, но для тебя это не имеет значения. Какая разница, где спать и справлять нужду, главное, чтобы не на улице. Обтертые стены… Последний ремонт был с десяток лет до и у других, иных, предыдущих жильцов… На кухне подтекает кран… Но тебе все это побоку. После всех твоих скитаний, ты уже давно непритязателен. И мог бы даже сказать о себе, что являешься человеком мира.       Но ведь ты не человек.       Черные, высокие кеды стоят в коридоре у входа, и ты выходишь к ним. Смотришь на них, как на нечто родное и навсегда засевшее в твоем сердце, хотя и помнишь, что купил их всего пару недель назад, а новые купишь уже через полгода. Когда эти износятся.       И даже так, зная, как они кончат, ты все равно питаешь к ним эту мягкую, ленивую сентиментальность. Ведь ее питать к обуви намного легче, чем к людям или любым другим живым существам.       Она все еще кричит, матерится, выговаривает тебе за все наболевшее. Все еще срывает горло, пока ты неторопливо шнуруешь свои черные и высокие, свои любимые. Ты уверен, что ее короткие, золотистые пряди мечутся из стороны в сторону и даже когда она заправляет их за уши, они все равно выскакивают оттуда. Ведь она мотает головой и носится по комнате собирая твои вещи, чтобы после швырнуть их в окно. А ее волосы слишком короткие.       Ты затягиваешь шнурки потуже. Ты чувствуешь, как темно-бордовая, гравированная Givenchy, лежащая в заднем кармане, упирается тебе в ягодицу и неприятно давит твердыми уголками. Ее пора бы давно заправить, ведь каждый раз ты истираешь палец почти до крови, когда пытаешься поджечь сигарету.       Вначале первую. После вторую. За третьей ты никогда не тянешься, потому что палец припухает и начинает болеть.       Каким бы божественным ты не был, но это же Мидгард. Он тянет силы. А ты просто не сопротивляешься. Чем дольше находишься тут, тем более мертвым и хилым становишься. Хотя, казалось бы, дольше уже и некуда.       Чем туже затянуты шнурки, тем более удобно ты себя чувствуешь. Ты знаешь, что твоя обувь не спадет и не потеряется. Ты убеждаешься в ее постоянности, поверх твоей ноги, и эта постоянность успокаивает тебя.       Все чаще и чаще ты ощущаешь себя взволнованным до крайности, ведь иногда начинает идти кровь носом. Ты не знаешь, как помочь себе, да и магия не помогает. Ты все чаще и чаще оставляешь свои следы в мусорных баках: идеально багровые носовые платки, но если их выжать, они определенно побледнеют ведь основа их цвета — твоя кровь.       Люди говорят, что любят тебя.       Ее зовут то ли Роуз, то ли Розмари. Хотя вряд ли Розмари, ведь это скорее розмарин, а не чье-то имя. Тогда либо Роуз, либо Розамунд… Ты, конечно, мог бы даже запомнить, но еще ни единого раза ты не делал этого и менять свои привычки не собираешься. Люди умирают, на их место приходят новые, а затем и они умирают тоже. У тебя нет сентиментальной привязанности к этим мешкам с костями, мышцами и массой, которую они гордо именуют мозгом.       Зато у тебя есть привязанность к обуви. И к своей зажигалке.       Так вот ее зовут Роуз-Розамунд. Ей двадцать девять, она любить пить кофе с молоком, — при этом добавляя молока столько, что напиток отражается в реальности зеркально и становится молоком с кофе — а еще она все еще ждет своего принца. Ее любимое занятие: самовосхваление. Ее работа: кассир на заправке на другом конце города. Ее состояние: отсутствует, а на оплату квартиры хватает лишь потому, что она отсасывает своему арендатору раз в две недели за то, чтобы он скидывал ей тридцать процентов. Лишь тридцать, ведь она все еще — хоть и живет тут три года, — сосет не так уж и хорошо.       В такие моменты она обычно находит тебе какое-нибудь занятие, чтобы тебя не было дома как минимум полчаса. Хотя, однажды вместо того, чтобы уйти ты просто растворился в воздухе и понял кое-что важное: высокий, жирный паренек-арендатор кончает за пять минут, а все оставшееся время она просто отдыхает от твоего присутствия.       Люди говорят, что любят тебя.       Роуз говорит, что ты ее прекрасный принц каждый раз, когда ты оплачиваешь ее интернет-заказы или походы в кино. Розамунд лжет тебе, что лишилась с тобой девственности и что ни разу тебе не изменяла. За все полгода вашей совместной жизни ты насчитал около полутора десятков измен. И это не считая того парня-арендатора вкупе.       На самом деле ты не плохой и не хороший. Ты действительно много молчишь, но, наверное, все дело в том, что ты просто уже наговорился за все эти сотни лет. Хотя, возможно, дело в том, что ты презираешь ее. Правда, тебе вот нет до этого никакого дела. Ты есть. Ты пока что жив.       Однажды у тебя пошла кровь носом, когда вы вместе принимали ванну и Роуз-Розамунд вот-вот собиралась взять у тебя в рот. После она не разговаривала с тобой неделю, потому что ты залил ее своей кровью и вообще «это было мерзко, ты, подонок». Она так и не поинтересовалась, почему вообще у тебя пошла кровь.       Наконец, ты завязал свои шнурки и поднялся на ноги. У тебя с собой нет ничего, ведь все твои пожитки уже которое десятилетие валяются в небольшом домике на отшибе, в Рейкьявике. У тебя нет денег, чтобы вернуться туда, но тебе все еще хватает магии, чтобы таскать оттуда такие мелочи, как одежду, обувь и все остальное. Единственное, что всегда с тобой: кеды и зажигалка. Роуз любит говорить, что она — самое пижонское в тебе, но Роуз не любит тебя.       Хотя об этом она тоже любит говорить довольно много. Только произносит фразу немного иначе. Она говорит «Я люблю тебя» и каждый раз забывает эту милую частицу «не».       Ты уже на ногах, но оглядываешься так, словно можешь что-то забыть здесь. Дело не в том, что она вышвыривает все твои вещи в окно. Просто всегда, уходя, ты оглядываешься при том, что и так знаешь: обувь и зажигалка и ничего более. Наверное это просто одна из глупых сентиментальных привычек, но ведь ты не оглядывался, когда он столкнул тебя в чрево Бивреста. Ты даже не успел забрать хоть что-то, что было тебе дорого.       Ты даже не успел… Ты не успел ничего, но вряд ли бы смог успеть, если бы тебе дали еще времени. Ты был тем еще «моральным уродом» и «гнилым педиком» — Розамунд кричит это уже в четвертый, кажется, раз, и слова неожиданно запоминаются, примеряются тобой к твоей душе, словно новая дорогущая рубашка к твоему телу.       Однако, нет. Фасон слов тебе не нравится. Только если та часть с «уродом» и тот кусочек с «гнилым». Однажды, он сказал тебе также. Как же давненько это было. Было да прошло.       Люди говорят, что любят тебя.       Это десятилетие тебе нравится много больше, хотя впрочем ты говоришь так про каждое. Только в этот раз тут больше злобы и ненависти. Для тебя это привычно, но ты не уверен, что лишь по этим причинам так прижился тут. Скорее уж дело в пороках… Или в тончайших выдуманных мудростях… Или… В чем?       Ты не знаешь. Тебе не интересно и никогда не было.       Ты пробегаешься глазами по малюсенькой прихожей, а затем все же выходишь за дверь. Неторопливо спускаешься по обшарпанной лестнице и смотришь на недавно выкрашенные стены. Они желтые. Яркие. Мерзкие.       В пальцах появляется пачка Marlboro, и ты куришь их ровно с момента выпуска. С чертового тысяча девятьсот двадцать четвертого. Ты не уверен, что любишь их, но точно знаешь, что они много лучше других. Тех других, которые ты иногда стреляешь у людей, курящих на улицах.       Они много лучше, но, как ни странно, и сигарет, и людей одновременно и порознь. Сейчас ты уже более уверен в своей теории: все, что угодно, лучше людей. И дело даже не во всех этих интровертивных наклонностях, просто люди — самые мерзкие из всех самых мерзких сигарет.       И не в том плане, что ты хоть когда-нибудь пробовал курить людей.       Вот например Роуз. Она так часто говорила, что любит тебя, но ты ей так и не поверил. Пару раз, под ее жестким руководством оказываясь между ее ног, ты слышал, как она стонала свое имя. И не удивлялся.       Ты мог бы даже сказать, что ваши отношения не были построены на сексе, но все же она так и не научилась готовить ради тебя. И не стала бы. Она лишь говорила, что любит тебя, а после заказывала вам лапши за твои деньги. Еще она любила обижаться на тебя. Еще любила вести себя словно сука, но ты так и не понял чего она от тебя хотела: секса или драки.       Конечно же, кроме денег. Кроме этих шуршащих безвкусных банкнот, которые ты отдавал ей, но в виде двоичного кода. Ни единого разу она не спросила откуда у тебя столько денег, хотя ты ни единого разу не говорил, где работаешь. Иногда ты неделями лежал дома, лишь ночами выходя — на крышу.       Как бы плох не был Мидгард, все же звезды у него всегда были просто восхитительные. И если бы тебе было с кем поговорить, ты бы даже сказал, что Мидгардские звезды — самые-самые лучшие сигареты.       Хотя звезды ты тоже никогда не курил. Хотя звезды и были, есть, будут лишь огромными камушками где-то там, в далеком космосе.       Огромные горящие камни… Ты прикуриваешь сигарету пока спускаешься с третьего этажа на второй. Сунув зажигалку назад в карман, ты проходишься пальцами свободной руки по волосам, и они вновь неторопливо отрастают. Твоя вынужденная модная короткая стрижка лучшего богача Нью-Йорка сменяется привычными, длинными волосами, и они привычной легкой тяжестью ложатся на плечи.       Уже в который раз ведь убеждаешься, что негоже менять образ ради этих жалких людишек, однако, вновь и вновь ты меняешь его, пытаешься меняться сам. А под конец все заканчивается одинаково. Все заканчивается так же, как и сейчас.       Люди говорят, что любят тебя.       Ты знаешь, что не любил ее. Ты знаешь, что никого и никогда не любил. Конечно, множество сотен зим назад ты любил его, но он никогда не смог бы стать для тебя чем-то постоянным. Хотя от хоть какого-нибудь постоянства ты бы не отказался.       Однако, Роуз-Розамунд ты не любил. И никогда не говорил ей об этом. Ты давал ей деньги; не противился, как бы сильно и часто она ни любила совать твою голову себе между ног — хотя, стоит уточнить, что не противился ты лишь по тому, что в большинстве случаев подменял себя иллюзией, а сам уходил прогуляться, — ты также много слушал о всякой шелухе, которую она обожала обсуждать; ты мог высказать свое мнение на разные темы и проблемы… С чего бы она выгнала тебя? Ох, точно.       Ты ведь совсем разучился сочувствовать. Не за последние дни, но совсем. За всю свою жизнь. Ты многое видел, много где бывал, ты был предан и предавал, ты просто… Ты просто не любил ее. А она говорила, что любит тебя всем сердцем, или же почти так же сильно, как во-от эту кофточку с мопсами и надписью «I Love Dogs».       Но на самом деле она не любила тебя.       Она врала тебе.       Она использовала тебя.       Ветреная и легкая на подъем и на самом деле приятная в общении. Роуз всегда могла развеселить тебя смешной шуткой или историей из жизни, а еще у нее великолепная память и багаж знаний в виде двух иностранных языков.       Но она одинокая. И почти безработная. Розамунд живет в ожидании и сама не знает, кого именно себе хочет.       Впрочем, неудивительно. По крайней мере для тебя. Уже который век перебирая людей, как перчатки, ты давным-давно понял, что все они именно такие — мерзкие, глупые и взбалмошные. Поэтому ты и выбрал сигареты. Однако, людей перебирать так и не перестал. А они так и не перестали говорить, что любят тебя.       Множество веков назад, он сказал тебе, что пока ты не прекратишь быть таким, каким являешься, дороги назад — в твой истинный теплый дом — тебе не будет. И ты не то чтобы послушался его, но страж моста больше не слышал ни твоего крика, ни твоего шепота, ни твоего голоса вообще. Страж моста стал глух к тебе. А ты стал изгоем.       Иногда тебе все еще кажется, что губы болят от ниток, и тогда ты начинаешь говорить. Ты проговариваешь заклинания. Ты спрашиваешь дорогу у прохожих. Ты поёшь. И ты куришь, как никогда, даже когда оба больших пальца уже истерты в кровь от тугого колесика зажигалки, потому что когда кончик сигареты встает между твоих губ, ты, наконец, можешь поверить в отсутствие на них ниток. И это успокаивает тебя. Совсем немного.       Твоя жизнь такая насыщенная. Бесконечный путь. Множество стран. Множество встреч.       Ты считаешь себя умным, но ты все же так много лжешь: и себе в том числе, и себе тоже. Ты знаешь, что глуп, и знание это вязким, липким комком закрепилось еще давно где-то на внутренней стенке подсознания. Ты перебираешь людей, потому что пытаешься найти хоть кого-нибудь похожего. Или хоть кого-нибудь подходящего.       Конечно, ты и сам понимаешь, что это безнадежно, ведь к каждому новому человеку ты подбираешь новую личину, никогда не показывая свою собственную, однако… Ты продолжаешь упорствовать. Ты продолжаешь усердствовать. Ты продолжаешь уродовать, но лишь себя самого.       А люди продолжают говорить, что любят тебя.       Конечно, ты ведь так стараешься. Ты работаешь долго, не покладая рук; ты подбираешь для каждого из них идеальные, до тончайших мгновений выверенные образы; ты подстраиваешься под них. И ждешь.       Ты сам не знаешь, чего ты ждешь. То ли того, что тебе удастся прижиться с новым образом. То ли того, что люди примут твой новый образ и не откажутся.       Однако. Ты так сильно смеешься, когда понимаешь, что идеальный для нее, для Роуз-Розамунд, принц на белом коне, ее не устраивает. Он ей не нравится. Как бы хорош он ни был в постели и как бы много денег ни давал. Как бы долго ни мог слушать ее чириканье и какие бы мудрые вещи ни говорил. Каким бы сильным и стойким ни выглядел.       И дело даже не в том, что ей мало. Ты и сам не можешь понять в чем дело. И не то чтобы тебе интересно. Интерес был в первый день. Затем во второй. Ты наблюдал за ней. Ты присматривался. Тебе было интересно, а после наскучило.       Прошло полгода, когда ты понял, что Роуз тебе откровенно осточертела. За все время, что вы провели вместе, ты ни единого разу не нагрубил ей. Ты ни единого разу не ударил ее. Ты всегда был заботлив и бережен.       А десять минут назад ты рассказал ей то, что увидел, коснувшись одной лишь капли ее крови пару месяцев назад, когда она случайно порезала палец. Ты сказал ей, что у нее никогда никого не появится. Ты сказал ей, что никогда она не найдет себе никого и что зря она не послушала мать. Ты сказал ей, что она та еще прошмандовка и что было бы неплохо, если бы она проверилась на венерические.       Еще ты сказал ей, что не любишь ее.       До этого ты никогда не говорил обратного. Но это задело Розамунд сильнее всего, а после она влепила тебе пощечину. И понеслась к шкафу. И начала швырять твои вещи прочь, выгоняя тебя вон из своей жизни.       Она так часто говорила, что любит тебя. Но еще она любила критиковать тебя. Твою худобу. Усиливающиеся синяки под глазами. И вечный запах сигарет. Твои полуночные отлучки. Твои измены, которых и не было. Твое молчание. Или же твое пение. То, как ты ешь. То, как ты спишь, или же то, что не спишь.       Она была не первой, кто любил критиковать тебя. Все, кто любил тебя, любили критиковать тебя.       Ты их не любил. И никогда не хотел их любить. Просто не хотел их.       Однако, вновь и вновь ты колдовал, ты менялся, ты говорил те или иные вещи. Или же не говорил. В твоей жизни было так много людей, что будь ты девушкой — давно стал бы «продажной», но лишь на словах. Или же просто ветреной?       Ты не знаешь.       Люди говорят. Что любят тебя.       Ты спускаешь на первый этаж уже скурив половину сигареты, и тебя опять начинает вести. Несмотря на магическое иссушение из-за действия на тебя этого мира, твоя регенерация все еще поистине божественна, и твой организм никогда не привыкнет к никотину. Хоть он и будет растворятся в крови быстро, он все же будет толкать тебя за край, он все же будет делать тело на пару мгновений невесомым.       Зрение остается четким, и тут главное приложить немного больше сил: тогда ноги продолжат идти ровно, как бы не качалось туловище. Ты прикладываешь эти силы, выходя на улицу. Придомовой газончик завален кучей твоих вещей, а Роуз-Розамунд все еще кричит. Выкидывает одну из твоих картин и рама разлетается в щепки, ударившись о бордюр. Ты все еще ничего не чувствуешь. Давненько уже ничегошеньки ты не чувствуешь.       Раньше было немного иначе. В нескольких прошлых «пришествиях». Ты кутил в казино и клубах. Ты прожигал ненастоящие деньги или же те, что украл в банке одним движением руки. Еще ты любил перестрелки. И просто любил чувствовать себя живым.       После будто бы просто затух. С каждым новым перерождением ты и сам чувствуешь, как слишком резко меняешься, и сейчас ты иной тоже. Сейчас ты совсем другой. Ты знаешь, что это просто дикие скачки из крайности в крайность. Ты знаешь, что это твое наказание.       И ты не жалуешься. Даже потому, что вряд ли кто-нибудь тебе поверит, но ты просто… Ты просто не делаешь этого.       Новое поколение становится все более скандальным, а информация становится такой же доступной, как некоторые девушки с определенных улиц. Ненависть разрастается. Тебе это так нравится, но лишь потому, что тебе нравится любой хаос. Даже газон, заваленный твоими вещами, выглядит интересно и весело. Ты, кажется, усмехаешься. Смотришь вверх, уже замерев на дорожке перед газоном.       В какой-то момент, вышвыривая, кажется, твою подушку, Роуз-Розамунд чуть не летит в окно за ней следом. Ты давишься дымом от рвущегося меж губ смеха.       И тебе не жалко. Никогда и никого тебе не было жалко, а в особенности людей. Они ведь все такие… Такие. Сигарета дотлевает в пальцах, и ты растаптываешь окурок. Потягиваешься совсем немного. Ощущение свободы медленно-медленно вливается в тебя, вместе с теплом уже взошедшего солнца. Возможно, ты зря разбудил свою экс-подругу рано-рано, но все же решение было не таким плохим: за весь оставшийся день ты можешь хотя бы попробовать найти себе кого-нибудь еще. Или же просто найти для себя нечто новое.       На улице почти нет людей. Рассветы нынче случаются рано, ведь лето такое цветущее и уже закрутилось на всю свою мощь. Оно в самом разгаре. А ты только что вновь стал свободным.       И твоя тихая радость разливается в твоей груди. На какой-то миг ты даже перестаешь хандрить. А после Роуз кричит, что ты «последняя дрянь». Розамунд кричит, что ты «испоганил ее жизнь». Еще кричит, что она «чувствовала себя словно в клетке с таким тупым и бедным остолопом», как ты.       Ты понимаешь, что в этот раз человеческий экземпляр попался на редкость принеприятнейший. А затем ты тянешься за зажигалкой вновь. Колесико опять не поддается очень и очень долго, и именно в тот момент, когда тебе удается — слишком на удивление быстро — зажечь ее, рядом гавкает мелкая собачонка. Ты дергаешься и роняешь свою зажигалку на асфальт. Она не разбивается, но теперь на ней есть скол. Ты видишь его, когда поднимаешь ее. Ты также видишь тучи судьбы, что сгущаются над твоей головой.       Что-то грядет, и грядет оно по твою душу. Тебе это не нравится. Но кто ты такой, чтобы перечить судьбе.       С приоткрытых губ уже срывается тихий, недовольный выдох, но замерший рядом дедуля вздыхает громче тебя. Он смотрит на твои вещи на газоне, пока ты смотришь на него, все еще держа в губах сигарету. Сухонький, старенький, но болонка на поводке определенно его жены. Такая же скандальная и громкая.       Скорее всего. Ты не так могущественен, чтобы видеть все-все наперед, но ведь это, все это — классические житейские клетки. Житейские ловушки бессмысленных, тупых людишек, среди которых ты качаешь уже которое столетие.       Чуть качнув головой, ты вновь удобнее перехватываешь зажигалку и подносишь к кончику сигареты. Колесико не крутится от слова совсем, и ты лишь стираешь об него палец. Снова. И снова. И снова.       Люди говорят, что любят тебя.       — Не следует так… Девушка же… — старичок дергает поводок, и ты по одному лишь этому движению понимаешь: он ненавидит это животное всем своим сердцем. Примерно так же, как сейчас тебя ненавидит Роуз-Розамунд.       Однако, старичок говорит, и ты лишь брови вскидываешь. Зажигалка уже ни на что не годна, а значит придется ее выкинуть. Ты должен бы грустить по этому поводу, но лишь проводишь большим пальцем по боку с гравировкой. И ты чувствуешь «Little Lofty» не кожей, а скорее сердцем. Ты чувствуешь.       — С ними помягче нужно… Потерпеливее… — старичок поворачивается к тебе лицом и вновь дергает поводок, придушивая собачонку. Ты не уверен, но все же понимаешь: существует большая вероятность, что жену он ненавидит также.       Хотя тебе до этого нет дела. Прямо сейчас тебя много больше занимает твоя прекрасная зажигалка, а точнее то, что она по сути у тебя уже отсутствует. Придется заказывать новую. Придется найти деньги. Придется…       Ты суешь темно-бордовую Givenchy в задний карман, а затем уже тянешь руку к сигарете, но замираешь. Ты неожиданно вспоминаешь о том, как когда-то, остановившись во время охоты на привал, ты вместе с ним добавлял розмарин в мясо. Да, кажется, это было мясо. Кроличье мясо. Ты и он жарили мясо на небольшом костерке, и он доверил тебе выбор приправы, ведь знал, что ты в этом разбираешься много больше.       Он никогда не говорил, что любит тебя. Однако, когда он предал тебя было много больнее, чем могло.       — Она не моя девушка, — ты смотришь на старичка, а затем опускаешь глаза к его собачонке. И та, заскулив, падает на асфальт. Подняв руку, ты щелкаешь пальцами и прикуриваешь об огонек, загоревшийся на кончиках. А затем ты вновь смотришь на старичка.       И в его глазах нет ни мгновения печали, хотя его собачонка медленно умирает у его ног.       Ты хмыкаешь, разворачиваешься и идешь прочь. Туда, куда глядят глаза. Как, впрочем, и всегда. ~*~