Люди говорят, что любят тебя

~*~       Люди говорят, что нуждаются в тебе.       Ты, никому не нужный, лежишь на краю верхушки пилона Вильямсбургского моста и неторопливо покачиваешь ногами в воздухе. Под твоими стопами бесконечность длинной в чуть меньше, чем сто сорок три метра, а затем вода. С безмерной, бесконечной глубиной, чью цифру ты позабыл совсем недавно, но вряд ли хоть когда-нибудь после напряжешься, чтобы вспомнить. Ведь это всё — такое пустое и бессмысленное.       Ты уверен, что оно бессмысленное. Насчет пустоты иногда еще сомневаешься, но вот бессмысленность остается для тебя гранитной плитой. Не то чтобы ты пробовал ее сдвигать или что-то такое, просто… Бессмысленность — тяжелая и грубая ноша. И ты несешь ее с самого своего рождения, ведь ты — бог. Точнее не просто бог, единственный бог, а бог обмана и огня, ведь это, то, что вокруг — Мидгард; и ему определенно нужны все эти уточнения.       А тебе нужен дом. Хотя бы его подобие. Хотя бы нечто похожее. Хотя бы нечто хорошее.       Именно поэтому ты и делаешь все эти уточнения. Уточняешь: оригинальные ли кеды? Уточняешь: можно ли еще хоть как-нибудь вернуть ей, твоей сентиментальной зажигалке, способность работать? Уточняешь: точно ли тебе никогда не удастся найти человека с которым ты мог бы остаться на те жалкие десяточки лет, пока тот будет жить? Ты уточняешь вновь и вновь, и на самом деле везде ты получаешь лишь один ответ. Ты получаешь это натянутое «Да, конечно», а после просто разворачиваешься и идешь дальше своим путем. Ты уточняешь у других. Еще ты делаешь свои собственные уточнения.       Например, как с этой твоей глупой божественностью. Раз теперь ты тут, у тебя нет никакой возможности сказать «бог» в слух, ведь тогда эти глупые людишки посходят с ума. Эффект будет сильнее, если ты скажешь «бога нет, есть боги». Однако, максимум наберется уже если ты закончишь фразу на запятой.       И на самом деле каждый раз, когда ты думаешь об этом, тебе хочется рассмеяться в голос, ведь какой бы ни была твоя фраза — если вдруг ты решишь позабавиться и произнести «это» в слух — за собой она не повлечет ничего, кроме распри. Никогда и ничего. И поэтому, именно поэтому, тебе становится весело, ведь эти жалкие мидгардцы создали себе икону и создали себе кумира, затем придумали ему заповеди, однако, отказались соблюдать их. Ты мог бы назвать это, все это, масштабным кружком по интересам. Ты мог бы сказать, что это смешно и действительно не стоит чьего-либо внимания.       Особенно в век прогресса и технологий. Особенно тогда, когда ни один бог больше не придет сюда, ведь теперь тут есть ты. Ведь теперь это — уже не отдельный, автономный и самостоятельный мир. Это лишь тюрьма. Твоя тюрьма, где ты гниешь из года в год, и века в век, а затем умираешь.       Ты умираешь от чумы. И приходишь в себя уже на костре, где вокруг тебя горят кучи мидгардцев.       Ты умираешь от лихорадки. И приходишь в себя уже под землей, где почва набивается в рот, когда ты пытаешься закричать.       Ты умираешь от СПИДа. И приходишь в себя в морге, где внутри этого мерзкого, железного ящика даже нет никакой ручки.       Ты качаешь ногами, словно ребенок. Ты все еще помнишь, что когда-то им был. Ты помнишь, как любил качаться на веревочной качели в материнском саду, во внутреннем дворе Золотого дворца. Ты помнишь, как он любил качать тебя. Ты веришь, что он любил слушать твой смех.       Над тобой великолепное и бесконечное звездное небо. А ночь темна. Уже которая по счету ночь такая темная и такая прекрасная. Уже которую ночь ты полеживаешь здесь, не смея дышать слишком громко и засматриваясь на черное небесное полотно. Конечно, стоит отдать тебе должное, иногда ты не лежишь, а сидишь. Иногда приносишь с собой еды на вынос из какой-нибудь забегаловки. От заката до рассвета — из ночи в ночь, из ночи в ночь.       Покупать еду тебе не обязательно. Иногда ты живешь без еды дни на пролет, просто потому, что тошнота на языке такая явная и ощутимая… Удавиться хочется. Но ты не давишься: ни едой, ни по факту. Ты знаешь, что всегда наступит момент, когда тебе захочется есть. И тогда ты пойдешь в дорогущий ресторан или же закажешь чего-нибудь, что сложат для тебя в бумажный пакет и позволят забрать с собой.       В последние недели ты ешь лишь так, из бумажных пакетов. Конечно, эта еда не сравнится с той, что осталась в твоем доме, но тем не менее и тут, и там, и вот здесь настолько много «вкусовых заменителей», что в какой-то степени тебе даже нравится. Всем нравится. Но не все знают это словосочетание.       А ты знаешь.       Живя тут так долго, — если задуматься, начиная с самого Макиавелли, но может и до него, правда, там память уже подтерта, — ты стараешься идти в ногу со временем. Ты не покоряешься ему, ты идешь параллельно и просто берешь для себя то удобное и приятное, что это время порождает.       Уже которую ночь ты лежишь тут. Иногда куришь, и всегда же убеждаешься, что правильно сделал, сменив вычурные сигары на сигареты. Нет, конечно, тебе бы так хотелось вернуться туда, где можно было бы жить неторопливо, строить свои, может и несбыточные, но от этого не менее весело-коварные планы, а заодно плести интриги и колдовать, колдовать, колдовать… Но ты ведь идешь в ногу со временем. И даже идя параллельно, ты должен поспевать, иначе время просто сожрет тебя, затем выплюнет, после оставит позади.       Это может произойти настолько быстро, что ты даже и не заметишь, поэтому ты не должен останавливаться.       Люди говорят, что нуждаются в тебе.       Тебе не холодно, хотя ты очень и очень высоко. Над головой твоей звезды, под боком пластмассовый стакан с яркой, наглой и чрезвычайно опасной из-за своего разросшегося влияния буквой «M». Ты на него не смотришь. Смотришь ты лишь вверх. И, право сказать, не знаешь откуда взялась эта тенденция, но все чаще и чаще ты смотришь в небо. Будто бы ждешь, что вот сейчас, вот прямо сейчас небосвод рассечет яркий свет моста, другого, иноземного моста, а после… Туше. Ты знаешь, что твои мысли — туше. Ты знаешь, что твои мечты — туше. Ты знаешь, что ты сам, весь-весь — туше.       И ты пытаешь задушить эти мысли о возможности возвращения на корню. Ты правда пытаешься, но ты только и делаешь, что смотришь в небо. Что же ты, черт возьми, делаешь? Звезды переливаются и выглядят такими притягательными, а ты уже давным-давно не поминал Хель или может старух-ведуний. Теперь ты — один из них. Теперь мидгардец. Теперь ты поминаешь «черта», не любишь говорить о «боге», а еще умеешь пользоваться новомодной «электроникой».       Конечно, при тебе самом телефона никогда нет. Кредитки нет при тебе тоже. И дело даже не в том, что ты один против всех миров или может гол и беден… Ты умеешь пользоваться всем, ты идешь в ногу со временем, но при тебе ничего нет. Ведь тебе некому звонить. Тебе не на кого тратить деньги — при условии неважности всех этих временных людей в твоей жизни, что больше по важности похожи на питомцев. Однако, ты все же знаешь все, ты все же умеешь пользоваться всем, и ты просто… Ты просто не пользуешься. Ты отказываешься. Ты выбираешь «нет», и это тоже выбор, даже если ты делаешь его молча.       И все еще ты так часто смотришь на звезды. Точнее заставляешь себя смотреть, ведь ты — туше. Ты — тот самый проигрышный укол. И ты колешь других, и ты колешь себя. Ты не останавливаешься и вряд ли когда-нибудь остановишься. Ты не знаешь, стал ты лучше или нет с того момента, как он швырнул тебя сюда, швырнул тебя оттуда, вышвырнул из твоего настоящего дома, но ты точно знаешь, что ни на одно мгновение из тебя не исчезала эта внутренняя язвительность.       Потому что ты уже множество ночей подряд лежишь на верхушке одного из столбов Вильямсбургского моста, и потому что ты все еще смотришь на звезды. Но ведь ты не видишь их, потому что город горит ярче, чем что-либо. А ты все смотришь и смотришь на звезды, которых нет. А ты все веришь и веришь, что не ждешь, что вот-вот инородный мост рассечет небесную твердь.       Теперь у тебя есть новая зажигалка, потому что колесико предыдущей так и не начало крутиться. Ты заказал себе новую украв деньги у какого-то малоизвестного банка в Новой Зеландии и ты доплатил чуть больше, чтобы тебе выгравировали на ней «Little Lofty». Ты пригрозил, чтобы шрифт был точно таким же, как на предыдущей. И ох уж эта присущая тебе сентиментальность… Ты не любишь ее очень и очень сильно, но ты — туше.       И поэтому ты позволяешь ей оставаться при тебе. И поэтому ты болтаешь ногами, затянутыми в высокие, черные кеды. И поэтому ты прикуриваешь вновь и вновь от уже совсем другой, но все еще той самой Givenchy.       Люди говорят, что нуждаются в тебе       Иногда ощущение сгущающихся над головой туч усиливается, и тогда ты, наконец, доходишь до четырех сигарет за один раз. Иногда после четвертой ты падаешь в обморок. Это приятно, ведь ты знаешь, что вроде как бессмертен. Или по крайней мере когда-то таковым был. А значит, ты можешь не бояться помутнения разума. А значит, ты можешь не бояться ничего.       Однако, ты боишься. Этот страх уже такой привычный, что тебе кажется, что ты синтезируешь его сам. Как растения синтезируют кислород, ты синтезируешь страх того, что тебя никогда больше не пустят на порог дома. Что занимательно, ты — лучше растений, ведь тебе даже солнце не нужно, чтобы безостановочно бояться.       Но потеря сознания помогает и от страха. У тебя есть новая зажигалка, и она тебе определенно не нравится, ведь ее колесико слишком податливое. У тебя больше не болят большие пальцы. И ты куришь почти без остановки.       От привкуса дыма на языке, от этой бесконечной горечи тебя уже начинает тошнить.       Но ты не останавливаешься. Сломавшаяся зажигалка становится лишь первым звоночком, и ты лишь терпеливо ждешь новых. Ты хочешь разобраться, но для этого нужно время. Ты хочешь увидеть всю картину целиком, но для этого нужно терпение. Ты думаешь, что грядет нечто страшное и твоя чудная, сентиментальная зажигалка — первый пункт, однако, когда носом вновь начинает идти кровь, ты не думаешь ни о чем.       Все мысли в твоей голове просто разлетаются в стороны, и пока ты сражаешься с этим неуёмным, алым потоком, ты сражаешься с самим собой. Ты борешься, как лев, пытаясь перегрызть глотку очередному страху: что ты по-настоящему умираешь. Потому что твоя кровь не останавливается. Она ярко-алая, а ты перепуганный до чертиков. И твои пальцы подрагивают. И твои глаза так ошарашенно пялятся на струйки, уже текущие по пальцам.       Но ты ведь — мидгардец. И ты больше не можешь призвать етуна, хоть он и живет глубоко в твоем сердце. Уже несколько перерождений как ты больше не можешь достучаться, больше не можешь докричаться до того, чем сам же являешься. И поэтому не можешь призвать его, не можешь охладить свое тело, не можешь залечить свои раны. Точнее, рану одну единственную — текущую из носа кровь.       Рассвет начинает заниматься неторопливо, и ты поднимаешься на ноги. Одно движение твоей руки — весь мусор оказывается в мусорном баке в паре кварталов, к северу. Ты, конечно, не «святой», но все же, как показал опыт, тебе в этой тюрьме метаться от стенки к стенке еще довольно долго. И ты определенно не хочешь жить в мусоре. Хватит тебе и всех этих свиней, что заполняют мегаполисы и не только и оставляют свои отбросы, где ни попадя. Хватит тебе этих мерзких, бездушных и отвратительных сокамерников, где каждый из них считает себя пупом земли. Заодно считает, что у него есть какие-то там права быть кем-то.       Все это бессмысленно, и ты чувствуешь себя странным держателем самой великой тайны, ведь все они, все, кто вокруг, думают, что смысл есть. Нет ни смысла, ни прав.       На самом деле ничего нет. И никогда не было.       Но вот ты тут. Ты убираешь за собой мусор. Ты кидаешь бычки сигарет в урну. Еще ты ходишь по мостам, — хоть твои любимые это все еще Вильямсбургский да Хелл-Гейт, — пытаешься разгадать человеческую сущность на досуге и, кажется, умираешь от чего-то странного, но… Смысла ты не видишь. И никогда не видел. Ты, конечно, мидгардец и уже давно, но все же ты стараешься быть «культурным», не желая опускаться до их уровня. Поэтому прежде чем покинуть свое насиженное местечко, ты прибираешься за собой. На самом деле ты всегда прибираешься за собой. Внутри еще свежи воспоминания о твоем доме, где ни у единого жителя нет даже мысли о том, чтобы быть безответственным грязнулей.       Ни в коем случае ты не стремишься превратить Мидгард в подобие своего дома, ведь это, по меньшей мере и твоему мнению, глупо. Это безнадежно. Они все безнадежны.       А ты нет. Даже когда ты падаешь в обморок переходя дорогу где-то в центре. Даже когда ты не можешь остановить текущую из носа кровь. Даже когда ты уходишь от своего нового питомца.       Ты не безнадежен. Нет, нет и нет. Ты просто своеобразен. И не уверен, что у тебя есть так полюбившаяся всем этим людишкам «мораль».       Однако, ты не убийца. Ты не маньяк. Ты не грубиян. Ты никого не обижаешь. Лишь пытаешься дать людям то, чего им хочется, а затем наблюдаешь за ними. Ты считываешь их пороки, ты видишь их ложь насквозь… И когда всего этого становится слишком много, а тебе становится слишком скучно, ты просто уходишь.       А люди все говорят и говорят. Что нуждаются в тебе.       Никогда и ни единого разу еще не случилось так, что кто-то из предыдущих твоих питомцев пытался остановить тебя. Все они, что так часто кричали тебе о любви, лишь выгоняли тебя прочь, когда подходило время. А затем искали тебя, развешивали объявления, обзванивали больницы… Наверное. Уверенным быть ты не можешь, ведь видел лишь объявления. О твоей пропаже. Один единственный раз.       Тогда ты не смеялся, а лишь поджег его. Дерево, к которому был пришпилен лист, загорелось тоже. Кто-то вызвал пожарных. Поднялась такая шумиха. Но ты ушел до того, как все началось. Потому что ты знаешь правило: у каждой игры есть рамки разумного.       Именно поэтому к тому парню, что искал тебя, ты так и не вернулся. И ни к кому ты никогда не возвращался. Даже если встречал их на улице. Даже если пересекался в метро. Эти поганые детишки цивилизации привыкли, что в каждой их игре на дорогом PSP или может PlayStation у них есть «жизни». У них есть «шансы».       У них есть «возможности» по их никчемному мнению. Но ты-то знаешь, что ничегошеньки у них нет. Есть лишь оправдания, что им «уже делали больно» и их «уже бросали», но это все ведь даже не глупо. Это уже за рамками бессмысленности. Они делают другим больно, потому что им сделали больно до этого, а после те, другие, делают больно еще кому-то и… Ты просто смотришь на все это с верхушки пилона одного из своих любимых мостов, и это для тебя выглядит еще хуже чем Уроборос. Эта «цивилизованная» змея не кусает себя за хвост. Она уже заглотила свое тело почти полностью. И она уже давным-давно переваривает сама себя, даже не замечая этого.       Ты долгое время жил, не понимая всей этой глупой теории. Ты все еще так и живешь, но уже давно ты остановился на банальном знании: всему виной человеческая глупость. Эта их чувствительность… Это их неуемное желание быть предметом чьей-то любви или гордости… Жалкий мусор.       И все же ты счастлив, что оказался тут. Не в полной мере счастья, но все же в том малюсеньком мериле, ведь с ними тебе хотя бы не скучно. Ох, нет, с ними тебе совсем не скучно, потому что даже тогда, когда ты, кажется, знаешь, как все обернется… Они вновь тебя удивляют. Чаще всего удивление это плохое. Но ты не жалуешься. Ты просто продолжаешь беречь себя. Ты просто продолжаешь быть настолько «правильным» и «порядочным», насколько сам считаешь позволительным.       Поднявшись на ноги и убрав мусор, ты потягиваешься и потираешь лицо руками. Ты не можешь сказать, любишь ты себя или нет, но все же есть нечто, что ты ценишь в себе — твоя божественность. Ведь с ней у тебя намного меньше проблем, чем могло бы быть. Ты можешь не спать днями… Ты можешь не есть днями… Ты можешь курить «паровозом», но никогда ты не умрешь от рака легких.       Или же просто будешь лгать себе до последнего, что это — не рак, а ты — не умираешь. Да уж. Лгать ты любишь даже больше, чем жаждешь вернуться домой.       Опустив руки вдоль тела, ты разворачиваешься спиной к краю, а затем отталкиваешься ногами. И ветер ударяет тебе в спину, когда ты начинаешь падать. Ты знаешь, что это опасно. Знаешь, что ножка пилона шире верхушки, а значит тебя может просто размазать по ней, словно грязь.       Но все же это — не способ самоубийства. Ты просто хотел полетать. И вот ты летишь. Голова чуть перевешивает, но все равно ты видишь небо. И скалишься диким зверем.       В который раз за столетия ты задаешь себе один и тот же вопрос: если будет реальная угроза твоей жизни, страж моста позаботится о твоем спасении? Ты думаешь, что ответ отрицательный. Ты знаешь, что ответ этот проверен временем. За все те века, что ты тут, ты уже и не помнишь, какая там разница в течении времени между твоим домом и твоей тюрьмой. Ты чувствуешь, как твой разум неторопливо ссыхается.       И ты просто живешь с этим чувством неторопливого разрушения самого себя. Это чувство толкает тебя за грань, оно разрушает тебя всегда, каждое мгновение и каждый новый вдох. Но ты знаешь, что не смеешь сломаться. Нет. «Не сегодня» — говоришь ты себе каждый новый рассвет, потому что желание вернуться в свой дом, желание отомстить… Ох, оно так велико. И оно так сильно.       Ты не знаешь, выдержишь ли. Ты не знаешь, придешь ли в себя после очередной смерти.       Но ты знаешь. Что никому не нужен.       Но ты знаешь. Что это тебя не сломит.       Потому что у тебя есть ты сам. И ты давнехонько так поклялся себе, что будешь оберегать себя. А еще поклялся его матери. Да. Ты поклялся его матери, что была матерью и тебе. Даже если и формально.       Люди говорят, что нуждаются в тебе.       Полет кажется долгим, но ты лишь молча смеешься, зная, что это все — иллюзия. Еще ты смеешься, надеясь, что от удара об воду твоя зажигалка сломается так, как нужно. Все же ты и сам понимаешь: курить по две пачки в день — совсем не дело. И как бы тебе самому ни хотелось сломаться, как бы тебе самому ни хотелось покончить с этим… Ты не делаешь этого.       Удар об воду выбивает их тебя весь дух и, кажется, заставляет потерять сознание. Ты не уверен. Но ты чувствуешь, что стало легче. Все эти суетные мысли поразбежались. Дышится немного проще.       И на каком-то ином, эфемерном уровне ты чувствуешь, как тонешь, но ты совершенно не боишься этого. Не боишься, потому что если уж не он, если не страж моста, то твой сын определенно не даст тебе умереть. Твой прекрасный большой мальчик никогда не даст тебе потонуть. ~*~