Люди говорят, что любят тебя

~*~       Но ты силен и со всем справишься.       Твое тело жалит холод и он становится первым, что ты чувствуешь. Вздрагивают кончики твоих пальцев, вздрагивает твое сердце и открываются глаза. Ты моргаешь пару раз, оглядываешься, но в холодной тьме не можешь разглядеть ничего вовсе. Догадка жалит твое сознание следом за холодом, что трогает твою плоть без спроса и разрешения — она находит для себя фундамент, становясь аргументом, стоит только тебе щёлкнуть пальцами.       Пламя твоей магии возникает на самых кончиках твоих пальцев, озаряя металлический ящик, в котором ты лежишь, нагой и не имеющий ничего вовсе, кроме самого ценного, самого важного и дорогого, что только может тебе принадлежать. Твои губы кривятся в презрительной гримасе, потому что эти мерзкие, глупые людишки не имеют и малейшего понятия о том, что такое уважение к мертвым. Твои губы, теплые, живые и ничуть не дрожащие от холода, двигаются, изгибаются, пока огонь, горящий кончиках твои пальцев заливает зеленоватым светом твоей магии твое нагое, инеистое тело. Этот свет обнажает твою родословную, возвращая тебе все забытое и утраченное, возвращает тебе все то, что было разрушено его предательством.       И следом за презрительным чувством твои губы обращаются усмешкой победителя. Твое тело насыщается жизнью и вечностью, кровоток вмещает в себя всю твою магию, разнося ее благой вестью в каждую песчинку твоей сути. И голос, твой собственный голос, что ты успел почти позабыть за тысячелетия, в которых подменял себя собственной иллюзией, звучит, когда ты говоришь:       — Чтоб вас всех цверги подрали.       Вот что ты говоришь, вот с чего начинаешь свою новую, которую только по счету жизнь. Огонь пропадает с кончиков твоих пальцев, руки тянутся вверх, к дальней стене неудобного, узкого короба, в который тебя заточили. Ты не боишься больше ни смерти, ни этой мелкой клетки, что не идёт ни в какой сравнение вовсе с темницами Золотого дворца. Она не сдержит тебя, как, впрочем, ни что больше не будет способно сдержать ни тебя, ни твоего развесёлого, проказнического буйства.       Потому что сердце твое бьется его словами, которые ты помнишь. За которые ты желаешь с него спросить.       Уперевшись ладонями в дальнюю стенку, ты чувствуешь мощь собственных рук и отталкиваешься ими со всей силы. Металлическая конструкция, на которую тебя уложили, — как посмели только, касаться твоего нагого, божественного тела, безродные, — сдвигается, дергается вперёд и ты выбиваешь плотную, толстую дверцу собственными пятками, вспоминая о той мощи, что всегда жила в твоих крепких ногах. Давным-давно они могли пересекать бесконечные пустыни Свартальфхейма и ласковые поля Альфхейма — ты был там вместе с ним и отлично все помнил.       Теперь ещё и знал. Ты знал его так, как никогда не надеялся бы узнать.       Дверца от твоего рывка распахивается и слетает с петель, гремя по кафелю пола собственной плотью. Она открывает тебе путь, позволяет поверхности, на которой ты лежишь, выкатиться вперёд и прочь — из этого холодного металлического зева. Ты больше не мёртв и делать тебе здесь нечего, а еще ни у кого нет права тебя неволить. Теперь ты нужен, пускай и был нужен всегда — теперь ты знаешь об этом. И голова твоя желает подняться гордо, но без проблесков боли в глубинах зрачков. И руки твои желают ощутить собственную силу и мощь. И глаза твои желают заглянуть ему в лицо, а после потребовать от него произнести его правду вслух.       Чётко и громко — голосом бесстрашного властителя всех девяти миров, что занимает теперь собственный трон вместо отца.       Ты желаешь услышать это, но не станешь говорить в ответ. Ты все ещё не знаешь, готов ли простить его самого и его неумную трусость, что подпитывается его бахвальством да властью.       Ты обещаешь себе подумать об этом как-нибудь позже. Ты лишь обещаешь, но клятвы не отдаёшь.       Но ты силен и со всем справишься.       Снаружи металлического короба прохладно ничуть не меньше, чем внутри. Ты садишься на поверхности подноса — пожалуй, ты мог бы назвать его так, но уж точно не стал бы называть вслух, потому что не было ни в едином из миров создания, которому было бы позволено вкушать тебя. И даже если бы оно появилось, даже если бы посмело к тебе подойти, ты убил бы его точно, уже не чувствуя в себе ни слабости, ни боли, ни растерянности. Внутри тебя сейчас было все то, что у тебя украли когда-то давным-давно — ты никому не позволил бы забрать этого назад. Он уже обещал тебе золотые горы и восхваление, он уже выменял собственный трон на единый твой вдох, и пускай вся эта блажь вряд ли нужна была тебе хоть немного, ты собирался обдумать его предложение. Из ядовитого, язвительного желания потрепать ему нервы и все его величие. Из желания отомстить?       Вероятно, а может и нет. У тебя не было плана вовсе, но вновь была твоя магия, стук твоего сердца и сила твоего божественного тела. Стоило только тебе сесть на этом подносе, который ты никогда не стал бы так называть, как в свете потолочных ламп, ты увидел его. Он ждал тебя, потому что не был удивлён. Он точно был взволнован пред твоим лицом, и то волнение пряталось в хмурой складке его бровей, за напускной суровостью — ты был знаком с ней.       Но больше не собирался бояться ее, зная, что он боится тебя, что он боится твоего предательства и отказа. Потянув ноги в сторону, ты свешиваешь их с края подноса и ожидаешь, что ему хватит такта, запоздало воспоминая, что никогда он не был славен собственными манерами. Вот и сейчас он смотрит на тебя, поскальзывается взглядом на твоей груди и руках, задевает им бедра — только крепче руки сплетает на собственной груди. Как долго он ждал тебя здесь, оперевшись от разделочный стол, что никогда не должен был использоваться для кого-либо кроме животной твари, ты не знаешь и не собираешься спрашивать. Ему, чтобы добиться твоего миролюбия, теперь потребуются не годы, десятилетия — если ты, конечно, не пожелаешь простить его.       Ты не знаешь. Смеряешь его возмущённым взглядом, вскидываешь коротким движением бровь. Только не прячешься ведь, прекрасно зная о собственной исключительной красоте даже в этом, инеистом и йотунском, обличье, а еще не показываешь и единым движением — под его взглядом твое сердце ускоряет свой собственный бег, потому что глаза его не горят ни злобой, ни отвращением. Они изучают, примеряются, подтверждая то, что уже было сказано его словом.       Он желает, чтобы ты научил его, любить себя.       Ты говоришь:       — Отвернись, мальчик с молотом. Мне нужно одеться.       И в твоём голосе бьется сталь его доспехов, а еще играется насмешка твоего собственного яда. От этого твоего голоса он вздрагивает, вскидывает глаза к твоему лицу. Конечно же, не краснеет, а ты и не удивляешься — через его постель проходили толпы и отнюдь не только богов, как можно было бы предположить. Тебя там, правда, не было, и это было лишь его упущением. А ты еще только собирался подумать о том, оставить ли ему его на будущий божественный век, наказать ли его или смилостивиться.       Ты еще только собирался подумать. Он же не стал раздумывать и десятка секунд: распрямился, развернулся спиной. Его послушность была нынче исключительно забавна и ты уже хотел сказать ему об этом — решил промолчать. Как будто бы испугавшись, что это все же оттолкнёт его так далеко, что будет уже не дотянуться, ты поджал губы и промолчал. После легким движением соскочил на пол. Тебе не нужны были больше ни твои сентиментальные кеды, ни твоя гравированная зажигалка. Ты не нуждался ни в чем, что могло бы помочь тебе понять бессмысленных, глупых людишек или смешаться с ними, затерявшись в толпе.       Пускай они и не сильно отличались от ничуть не разумных богов, они никогда не смогли бы стать тебе ровней и никогда не смогли бы понять тебя. Они никогда бы не полюбили тебя, не ощутили бы твоей боли. Что могли они знать о тысячелетнем страдании твоего сердца, проживая какие-то десятки лет, а после умирая без вести и памяти?       Что мог знать он? Ох, он знал, и ты переполнялся удовольствием от этой мысли, от его страдания по тебе, что он успел уже вкусить тоже. Оно могло бы стать знаменованием его искупления, но ты лишь собирался обдумать это как-нибудь позже. Ты еще не знал, желаешь ли простить его быстро или не желаешь прощать вовсе.       Но ты силен и со всем справишься.       Первым делом ты потягиваешься. Мышцы отзываются сладкой истомой, глаза прикрываются, жмурятся сами собой, но обмануться не позволяют — он все равно глядит на тебя, взирает через кривое отражение ламп, установленных вокруг стола для разделки мертвых тел. Ты не стесняешься. Ухмыляешься задорно и живо, ощущая, как изнутри все преображается словно бы вовсе без твоего участия. Ты чувствуешь, что нужен, и единого этого чувства становится достаточно для тебя, чтобы переполниться жизнью и магией.       Первым делом ты прочёсываешь пряди собственных волос, магией приглаживая их и придавая им пышность и блеск чёрной, горделивой копны. После щёлкаешь пальцами, позволяя йотуну спрятаться вглубь. Лишь в конце ты хлопаешь себя ладонями по бёдрам, создавая ничуть не иллюзорные, плотные брюки из крашенного в чёрный альфхеймского хлопка. Одеваться ты не торопишься, дразнишь и дразнишься, а еще чувствуешь его взгляд. Вот чего ты желал всегда и вот что пытался всегда найти — этот взгляд, принадлежащий лишь тебе одному и никому больше. Но манеры, взращённые в твоей голове его матерью, не дают баловаться слишком уж долго. Ты хлопаешь себя по животу, надевая единым движением собственно магии рубаху, а после и свой церемониальный кафтан. Его тяжесть появляется на твоих плечах, заставляя распрямить спину, поднять голову выше.       В последнюю очередь ты топаешь ногами о холодный кафель пола — твои излюбленные охотничьи сапоги из качественной кожи ощущаются много лучше любых сентиментальных кед. Они обнимают стопу плотно, но вместе с твоими мыслями уже смеются над ним, ведь он оборачивается именно в тот миг, когда ты оказываешься полностью одет. Он оборачивается, признаваясь, что смотрел на тебя, признаваясь, что ни единое твое слово не могло обучить его хоть какому-то подобию манер.       И ты не собирался признаваться ему в собственной мысли о том, был ли в постели он также горяч и необуздан. Ты сказал:       — Возлагаю надежды, что ты не сподобился разрушить Золотой дворец за то краткое время своего одиночного правления, но предполагаю, что они тщетны.       И твой голос звучал с важной толикой яда, а он не должен был уж точно улыбнуться тебе в ответ, но вздрогнул уголками собственных губ. Качнул головой, позволяя прядям собственных золотых волос качнуться тоже. Он уже не был влажен от дождя и плащ его свисал к самому полу, плотной, тяжелой тканью насыщенно-алого цвета. Его доспех серебрился в свете потолочных ламп, молот висел на бедре. И ты не собирался смотреть на него, не собирался разглядывать его в ответ, но удержаться просто не смог. Он сказал:       — Я скучал по тебе, брат.       И крайнее слово резануло твой слух за мгновение, ужалило щеку невидимой пощёчиной. Он лгал тебе, ничуть не стыдясь и даже будто бы не понимая, чтобы из сказанного им могло вызвать оскал твоих живых, тёплых губ. А ты уже не был тем, кто стал бы язвить ему в ответ, ведь правда была знакома тебе. Но ты все же был тем, кто собирался призвать его к ответу — ты вернулся ради этого, ты согласился на новый век, что мог наградить тебя бесконечной болью, ради этого.       И он не имел и единого права пред тобой на ложь больше.       — Скажи правду.       Вот что ты произносишь, бросаешь ему в ответ, почти щерясь вскинувшимся изнутри раздражением. Клинки, твои излюбленные, пускай и выкованные совершенно не в его кузне, появляются в голенищах сапог, довершая весь твой образ и все твое самочувствие, только драться с ним ты не станешь — потому что не веришь, что он, сильнейший из богов, являющийся сердцем Золотого города и всего Асгарда, посмеет трусить пред твоим лицом и дальше. Ты не веришь в это больше, а еще веришь ему, понимая прекрасно, что это может с легкостью стать твоей ошибкой уже через миг.       Так и не становится, впрочем. Он поджимает губы, отводит напряженный, суровый взгляд в сторону. И руки его вновь тянутся к груди, будто собираясь выставить крестом защиту и оборону. Они этого так не делают. Опускаются, сжимаются в кулаки, а он оборачивается, давая тебе очередной повод для восхищения. Он говорит:       — Я скучал по тебе, Хведрунг.       И его голос, имя, выбранное им, для того, чтобы обратиться к тебе, ласкает твой слух, а еще пускает толпу самодовольных мурашек по твоим рукам. Их, этих проявлений твоих чувств, ты не испытывал уже долгие века, и потому ощущая их вновь, ты прикрываешь глаза на мгновение. Ты наслаждаешься, напитываешься этим, забирая себе его интонацию, его слово и то самое имя… Он выбирает тайное, редкое и личное, исключительное.       Но в ответ получает лишь лживое, высокопарное:       — Я и не сомневался в этом.       Твой голос звучит тем привычным тембром, что остался в далеком и давнем прошлом, когда-то поделённым между вами надвое. Только он так и продолжает смотреть на тебя, внимательно, пристально и в ожидании. Давать ему всего и сразу, что в тебе есть, ты, конечно, не станешь, да к тому же точно подумаешь ещё, давать ли ему вообще что-либо. Он все же предал тебя, обрёк тебя на тысячелетия страданий… И тебе хотелось бы быть более мстительным, жестоким и беспощадным, но получалось из рук вон плохо. Каждая вторая мысль, что посещала твою голову, принадлежала его воспоминаниям.       Нарочно чуть закатив глаза, ты разворачиваешься и направляешься к выходу из помещения морга. Ничто уже не неволит тебя здесь, и ты идёшь с прямой спиной, с гордо поднятой головой. Ты знаешь, что он последует за тобой. Ты ничуть в этом не сомневаешься. Но совершенно не ожидаешь услышать его голоса вновь, когда он говорит тебе:       — Это все, чем ты ответишь мне, Хведрунг? Я говорил с тобой. Я говорил с тобой, пока ты был мёртв, и я сказал тебе…       Его голос звучит, не ранит тебя, но требует, требует ответа, требует подтверждения. Он сам требует от тебя интонацией повелителя, властителя и от нее у тебя на затылке пробегает краткий, взволнованный зуд. И хочется обернуться, заглянуть ему в глаза, посмотреть в его лицо вновь — не ради того, чтобы вспомнить. Лишь ради того, чтобы узнать его. Рассмотреть, разглядеть, убедиться. Он желает властвовать тобой, правда думая, что сможет сковать тебя?       Ни у кого и никогда этого не получалось, кроме разве что тебя самого. Ведь ты был тем, кто шагнул в этот мир, кто шагнул в эту людскую ловушку, ведомый собственным презрением и интересом.       Ты спас себя отсюда, пускай и ведомый его честностью, его голосом, его правдой. Ты принял решение остаться ещё ненадолго, а может и на вечность. Ты принял его…       Ты не оборачиваешься. Останавливаешься на новом шаге, губы поджимаешь. Кончики пальцев перебирают воздух лёгким размеренным движением, будто тот подвластен тебе, будто весь этот мир и все прочие подвластны тебе теперь. Ты не чувствуешь страха, но и отдавать слишком многого ему не станешь. Ты ещё не решил, достоин ли он награды или наказания.       Только он уже спрашивает с тебя ровно так же, как ты спросил с него сам минуты назад. Он назвал тебя тайным, сокрытым норнами именем и передал собственное сердце, почти не усомнившись. Ты сам остановился и замер, затаился на этом распутье. На твоих ногах уже не было ни сентиментальных кед и во внутреннем кармане твоего кафтана не пряталась гравированная зажигалка. Ты был богом, что успел познать всю бездарность и краткость человеческой жизни. Ты не был человеком — ты никогда не смог бы им стать.       И пускай его мать обмолвилась однажды, что твоя вероятно существующая, по мнению мидгардцев, душа для была для тебя много большими потемками, чем чужие — она была неправа и никогда правой бы не оказалась. Как и ты никогда не оказался бы человеком.       Ведь ты знал, чего хотел.       Ты произнес:       — Я слышал, что ты сказал. Но вернулся не ради трона, твоей власти или гор золота, что ты успел наобещать мне в пылу своей скорби.       Ты не ответил ему правды, не ответив и ложью. Ты произнес и признался, а после услышал, как он рассмеялся у тебя за спиной грудным, клокочущим меж ребер смехом. И в смехе том крылась вся твоя жизнь, в нем дрожало твое истинно сентиментальное сердце и жила твоя вечность, что ты был готов разделить с ним всегда.       И он был готов тоже. Он уже любил тебя. Он уже нуждался в тебе. Он уже чувствовал твою боль собственным сердцем.       И он, как никто другой, знал, что ты силен — вот как звучал этот раскатистый развесёлый смех, что вырвался из него, стоило тебе ответить ему.       Ты усмехнулся. Ты сделал новый шаг и лёгкой, крепкой рукой толкнул дверь этого человеческого склепа. Ты собирался вернуться в место, что мысленно звал своим домом, но обрёл его ещё раньше. Как только он нагнал тебя. Как только он поравнялся с тобой и задел твое плечо собственным.       Ты обрёл свой давно потерянный дом и поднял голову гордым, величественным движением. Ты знал, что силен. И ничуть не сомневался — ты со всем справишься. ~~*~~