Люди говорят, что любят тебя

~*~       Людям не понять, что ты чувствуешь.       Над твоей головой сгущаются тучи его горечи. Они клубятся, выжирая звезды и всю небесную плоть. Они крадут цвета, раздувают сквозной, ледяной ветер, которого ты больше не чувствует призрачным полотном собственной кожи. Идёт дождь и ты мыслишь о том, что не смог бы поджечь ни единой сигареты, если бы пожелал покурить.       Ты желаешь. Но будучи призраком без плоти и крови ты не способен уже ни на что.       Ты лишь смотришь. Он рыдает, держа на коленях твое холодеющее, бледное тело. Он рыдает и воет о потере тебя так, как ты не мог бы даже мечтать.       Твой дух, в чьё существование не верит и половина мидгардцев, сидит напротив него и может лишь смотреть. Изучать его лицо флегматичным, безжизненным взглядом. Пытаться заглянуть в его зажмуренные, полные слез глаза. Ты не помнишь, чтобы он когда-нибудь рыдал так сильно, но помнишь его. Ты вспоминаешь.       Он выносится на крышу полным жизни и ярости ветром, чтобы остановить твой побег, но не успевает. Его желание не увенчается успехом и увенчаться не может, потому что ты никогда не был тем, кто бежал от него, как и он никогда не был тем, кто желал бы тебя найти и догнать, кто желал бы прийти за тобой. Кто желал бы тебя?       Он выносится на крышу, почти срывая с петель ту дверь, что еле удалось раскрыть твоей дрожащей, слабеющей руке. И звездное небо, в которое твое мертвое тело глядит бесцветными глазами, затягивают жестокие тучи его скорби и боли. Он валится подле тебя на колени, и просит, просит, умоляет, орет на твою милую дочь, чтобы не смела тебя забирать в своё цветущее мертвыми цветами царство. Он не видит тебя, но ты видишь его. Ты сидишь подле своего тела, не чувствуя ни стука собственного сердца, ни единого сентимента внутри себя. Ты хочешь покурить, но помнишь, что позабыл, что потерял где-то свою любимую зажигалку. Ещё у тебя нет сигарет.       У тебя нет ничего больше. Только воспоминания твоей долгой, божественной жизни, что мелькают пред твоими призрачными глазами — они ширятся в твоём сознании путём бесконечных болей твоего холодного, йотунского сердца. Они длятся и длятся, заполненные скитанием, одиночеством и поиском собственного места, но поиск тот не венчается и единым успехом. Боги отказываются от тебя, а после отказываются и люди, так, будто бы тоже имеют это божественное право.       Те самые люди, мидгардцы, чей век короток и быстр, отказываются от тебя — ты отдаёшь им все то, в чем они нуждаются, открывая для себя тайну их сущности. Они не знают, чего желают. Они возводят себя на «алтарь», пока другие возводят на него вымышленного «персонажа», называемого богом. Они ищут свободы и мира, но рождают войну каждым движением собственным рук, презренные, глупые и совсем маленькие. Они ищут любви, но отрекаются от неё, как только она приходит к их порогу. Они…       Боги? Теперь ты знаешь. Ты не чувствуешь больше отличий и не берёшь во внимание ни продолжительность жизни, ни великую магию, рождённую в глубоко зарывшихся корнях Игдрассиля. Его мать говорила тебе не уподобляться им и тебе стоит сказать ей, что уподобляться совершенно некому. Тебе стоит сказать ей это, когда вы встретитесь — это становится для тебя ответом, на весь тот страх, с которым ты, потерявший весь свой дом, одинокий и изгнанный, умирал под звёздами, не имея возможности взмолить стража моста о спасении.       Ты больше не чувствуешь: ни страха, ни боли, ни ледяного ветра, что обдувает твое мертвое тело со всех сторон прямо у него на руках. Тебе стоит подняться, тебе стоит оправиться в путь, тебе стоит позволить твоей дочери увести тебя, ведь твой дух, несуществующий, но находящийся прямо здесь, отдельно от тела, уже обрёл собственную свободу. В прошлые твои смерти этого не случалось. Ты умирал, засыпая, а после приходил в себя на костре или под землей, в широкой могиле для сотен тел, среди жженого праха чужих костей.       Ты засыпал, чтобы после проснуться и обрести иллюзию времени, обрести иллюзию о том, что ты еще можешь обрести что-то иное, кроме неё. Эти иллюзии были жестоки, но ты никогда не понимал этого, даже повелевая ими, даже будучи их властителем и отцом. Теперь понимаешь. Теперь ты знаешь, ты видишь, но больше не чувствуешь. Лишь смотришь на него, пока он рыдает, баюкая в своих крепких руках твое исхудалое, лишённое всей силы и всего огня тело.       Его безутешность должна бы ранить тебя, ведь никогда не желал ты видеть его поверженным и сломленным по-настоящему. Ты желал ему мира, а после лгал ему. Ты желал ему мира, а после устраивал новую развеселую проказу — такова была твоя суть и ни единый мидгардец из тех, что были подле тебя, не мог видеть ее, не мог ее разгадать. И здесь боги становились подле людей плечом к плечу, ведь они были бессильны тоже. Умные и сильные, они были беспомощны пред тем, что понять тебя, а еще никогда не нуждались в тебе.       Он был богом тоже и, пожалуй, был одним из тех, чьё величие шло далеко впереди него самого. Ты знал его, но больше уже не узнавал, мысля о том, почему он рыдает так горько, окружая Мидгард тучами собственной скорби и боли, будто укутывая его в одеяло пред беспробудным ночным сном. И ты был удивлён, а еще должен был подняться. Ты должен был устремиться прочь и отправиться в свой последний путь. Ты должен был повидать его мать и передать ей важное знание — люди и боги никогда не различались чем-то, кроме длинны собственной жизни и магии, что первым дарована не была.       Ты отчего-то был уверен, что его мать ждала тебя в мире твоей возлюбленной дочери. Ты отчего-то вовсе в этом не сомневался.       Людям не понять, что ты чувствуешь.       Он рыдает и воет, роняя горячие слёзы на твои залитые дождем щеки и лоб. Багряные разводы твоей крови, той самой крови, которой истекал твой нос, соскальзывают по твоему лицу. Они стекают по подбородку тебе на шею, закатываются под воротник твоего светло-зелёного свитера. Ты смотришь на него так, будто видишь его впервые. Ты знаешь его имя, ты вспоминаешь его лицо, что было забыто тобой за тысячелетия скитаний по мирам.       Ты смотришь на него так, будто видишь его впервые. Ты изучаешь смирённым, бесчувственным взглядом доспехи его тела, и мыслишь о том, что цвет его плаща является цветом твоей крови. Ярко-алый, несущий в себе бой и вызов, а еще силу. Ту самую силу, что мечется в его руках, пока он пытается прижать твое мертвое тело ближе к своей груди. Он на коленях — ты никогда не желал видеть его таким. Временами, не желал видеть его вовсе, чаще желал отомстить, но те времена канули в прошлое ещё давным-давно, обнажив за своей спиной твое больное, брошенное им сердце.       Ты всегда желал ему мира, ты желал ему любви, но твое желание его крылось в самой глубине твоего мерзлого, йотунского сердца — оно умирало вместе с тобой сотни раз, чтобы после вместе с тобой же вернуться к жизни. То было в прошлом, сейчас же не было уже ничего.       Ничего, кроме твоего собственного непонимания — тебе стоило подняться и идти, но ты все продолжал сидеть. Дождь лил сквозь тебя, тяжеля влажную, алую ткань его плаща и стуча собственным каплями по его доспехам. Ветер дул сквозь тебя, но не мог уже поднять его плаща, не мог уже тронуть влажных прядей его волос. Они были тусклы теперь и не хранили больше в себе того золота, которое в нем ты когда-то так сильно любил.       Ты ведь любил?       Ты помнил лишь боль и одиночество. А еще помнил — он предал тебя. Он столкнул тебя с моста, потому что ненавидел тебя, потому что никогда не нуждался в тебе. И тебе стоило подняться, тебе стоило уходить, но ты продолжал сидеть и смотреть на его горе, не понимая вовсе, почему он столь жестоко рыдал по тебе.       За века собственной жизни среди людей ты видел смерть не единый раз. Она приходила за ними, брала их за руку и забирала с собой. Она приходила за ними, оставляя после них память в умах других, либо не оставляя ничего вовсе. Людишки рыдали. Чужая смерть ранила их или часть из них, а еще страшила и в этом ты, уже познавший весь ужас смерти, был похож на них, был подобен им точно, но совершенно не понимал, отчего он рыдал по тебе прямо у тебя на глазах.       Он был богом всегда. Ярким, бушующим, будто неподвластная никому вовсе стихия — ты восхищался этим в нем когда-то давно. А еще всегда видел его насквозь. Он был эгоистичен и напыщен, переполнен собственными победами, глуп, а еще смешон. Если бы ты мог выбирать, ты никогда не полюбил бы его, но выбор был выкраден у тебя так же жестоко, как сам ты был изгнан из места, что называл домом.       Если бы ты мог выбирать, ты никогда бы не полюбил его, потому что он никогда не был тем, кто стал бы любить тебя в ответ.       Людям не понять, что ты чувствуешь.       Он сгибается вдвое, мощным каменным изваянием, и его рыдание обретает собственный вой прямо у тебя на глазах. Вой тот разносится во все стороны, будто желая стать ответом всем ветрам, что пытаются разорвать твое тело, баюкаемое в его руках. Вой той рычит, и орет, и рыдает безутешно, будто желая вернуть потерянное, будто желая возвратить все вспять. Его лицо обращается к затянутому тучами небу, и ты не ждёшь, что он заговорит, ты не мыслишь даже, что он, постепенно теряющий все божественное в этой скорби и обращающийся зверем, ещё умеет говорить.       Он кричит и ругается со всей существующей в нем яростью. Он бранит норн, клянётся снести стражу моста голову по возвращении, а еще поминает отца и его жестокость. Он умоляет всех тех, кто равен ему, так, будто они стоят выше него, так, будто имеют больше силы и больше могущества. Он становится в собственной мольбе подле тебя, невидимым образом, ведь никто не отзывается ему. Его вой встречает ветер, его крику внемлет барабанящий по крыше больницы дождь, а мольбу встречают те звёзды, что скрылись давно за тучами его тяжелой скорби.       Ты не понимаешь. Ты склоняешь голову на бок, хмуришь брови, но это движение, столь любимое мидгардцами, не приносит тебе нового знания, не открывает какой-то чрезвычайно важной тайны. Ты все ещё здесь лишь ради неё, лишь ради ее разгадки, но она не желает даваться твоим рукам.       Бесчувственный и невидимый, ты глядишь на его залитое слезами лицо — его яркие, голубые глаза всегда напоминали тебе небо, раскрывающееся над местом, что ты звал своим домом. Сейчас они печальны, они темны и нет больше в них ни радости, ни предвкушения новых побед.       Ты глядишь на его губы, что искажаются оскалом, но тут же исходят дрожью, вызволяя меж стиснутых зубов больное, крошащееся рыдание. Боги не внемлют ему и его не слышат, уравнивая вас впервые, быть может, за всю твою божественную жизнь. Боги отвергают его так же, как давным-давно он сам отверг и предал тебя, но ты больше не чувствуешь боли к нему. Ты не чувствуешь ничего вовсе.       Ты хочешь покурить. Ты нуждаешься в том, чтобы подняться и отправиться в путь, но остаёшься сидеть, пока он на твоих глазах вновь опускает к твоему мертвому, холодеющему телу своё лицо. Он поднимает свою сильную руку, заставляя этим движением тебя, призрачного и бесплотного, замереть, остановиться. Ты ждёшь, что он ударит тебя, но он лишь гладит тебя по лицу, ласкает пальцами кожу твоей щеки, что покрыта кровавыми разводами твоей боли. Он жмурится так, будто ему больно смотреть на тебя, но он же открывает глаза вновь.       Он желает смотреть на тебя, пока сам ты глядишь на него, но больше не имеешь ни магии, чтобы найти последний ответ, ни чувств, чтобы ощутить его боль и понять ее. Ты лишь глядишь: как он, поверженный и разрушенный, склоняется над тобой, а после целует своими губами твой охладевший, выбеленный смертью лоб. Никогда ты не был достоин прикосновения этих губ, пока был жив, но ты желал их всегда. Ты желал видеть, как они улыбаются тебе. Ты желал слышать, как они произносят твое имя без злобы и ненависти, лишь в радости, лишь в горячном бреду, лишь в дреме сна. Ты желал слышать, как они зовут тебя, как нуждаются в тебе собственными прикосновениями, собственными звуками.       Ты никогда не смог бы обрести этого.       Людям не понять, что ты чувствуешь.       Он закрывает глаза, не обрывая прикосновения губ к твоей влажной от дождя коже, пока его рука крепче обнимает тебя, крепче прижимает тебя к его груди. Ты мыслишь о том, что он должен бы перестать уже лить слезы по тебе, а еще мыслишь о том, что тебе стоит подняться и идти, но так и не поднимаешься. Ты смотришь, как он рыдает, наблюдаешь за ним в бесчувственном спокойствии. Новая слеза замирает на потемневших от влаги ресницах его глаз — она привлекает к себе твое внимание, напоминая о том, что ты не имеешь больше ни тела, ни магии, ни времени.       Но ты все равно поднимаешь свою бесплотную руку и тянешься к ней, не надеясь, но желая, чтобы она стала той, кто даст тебе ответ. Один-единственный ответ — вот в чем ты нуждаешься, не прося уже больше ни дома, ни любви, ни принятия. Ты знаешь, что не получишь их, и потому не страшишься больше их разыскать.       Ты лишь тянешься вперёд. Капли проливного дождя льются сквозь тебя из туч его бесконечной скорби, которую тебе не понять. Ветер не пытается даже колыхнуть призрачного рукава твоего залитого кровью свитера. Ты лишь тянешься вперёд, с убежденностью, с нуждой, что слишком похожа на ту нужду по нему — ты переживал ее тысячелетия, но так и не смог пережить.       Сейчас обретаешь его слезу. Самым кончиком указательного пальца ты подбираешь ее, готовую вот-вот сорваться с его влажных, потемневших ресниц, но остаёшься невидим для него и его скорби. Беззвучно и молчаливо, ты подносишь палец к собственным губам, приоткрываешь их, слизывая каплю собственным языком. Ты чувствуешь привкус соли, не веря вовсе, что эта дурная затея сработает хоть немного. Его слеза никогда не обратится кровью, как и его божественность никогда не станет принадлежать Мидгарду.       Соль на кончике твоего языка впитывается в твою призрачную плоть, становясь ее частью, и не случается ничего вовсе — лишь мгновение. Единое мгновение, в которое ты уже и правда мыслишь о том, чтобы подняться и направиться прочь, истекает чрезвычайно быстро. На его место к тебе приходит он. Каждая его мысль, каждое его действие и каждое его воспоминание заполняет собой твой призрачный образ.       Но вместе с тем заполняет тебя тобой же — этого в нем оказывается слишком много.       Людям не понять, что ты чувствуешь.       Его прошлое, что ты видишь перед своими глазами, заполнено тобой от основания и до самой вершины. Не единственный, но самый любимый сын, будущий Король, взращиваемый с самого детства с гордостью в глазах и горячим, горящим сердцем. Ты видишь его прошлое его глазами, но не различаешь в нем той трагедии, которой жил сам, долгие мгновения сковавшего тебя ступора. Ты видишь его восторг от вашей первой встречи, а еще чувствуешь его, чувствуешь, как сильно бьется его сердце в твоей груди.       Его детское сердце бьется по тебе и в собственных мыслях он зовёт тебя братом. Он просыпается с новой, придуманной во сне игрой, и со всех ног торопится поделиться ею с тобой. Он засыпает, грезя о новом дне, в котором вы будете вместе бегать по коридорам Золотого дворца, в котором будете резвиться в саду его матери.       Он взрослеет, но не забывает о тебе. Он глядит на тебя, рассматривает тебя, пока ты не видишь, но он полнится собственной горделивостью — он отдаляется от тебя первым по бездарной причине, о который ты не помнил, но которую вспоминаешь, чувствуя, как соль его слезы впитывается в кончик твоего языка.       Он желает выковать для тебя клинки, гордясь собственным кузнечьим делом, только гордость его разбивается о твои губы, кривящиеся в насмешке. Ты говоришь ему, что не примешь от него клинков, но лишь из страха, что они обнажат твою в нем нужду, твою к нему привязанность.       Ты отказываешь ему, желая, чтобы он доказал тебе что-то неясное, эфемерное и сотканное из тех же полупрозрачных нитей магии, которыми ты властвуешь. Ты отказываешь ему, не в силах разгадать, как сильно это ранит его.       Теперь видишь. Как он взрослеет, мужает, как смотрит на тебя, пока ты не глядишь в ответ. На каждое новое твое оружие он глядит в раздражении, пока разум его заполняется разочарованием и злостью. Он мыслит о том, как может он, само солнце Асгарда, быть недостойным, чтобы ковать для тебя, и эти мысли подогревают его злобу, но не ведут его туда, где ты хотел бы видеть его.       Эти мысли уводят его прочь от тебя, не собираясь подпускать ближе.       Любит ли он?       Он изгоняет тебя прочь в абсурдном страхе, что ты сбежишь раньше сам и обнажишь собственное к нему равнодушие. Он изгоняет тебя прочь, наказывая стражу приносить вести о тебе, но страж, не подвластный ему, остаётся глух и слеп. Страж исполняет приказ его отца, оставляя его в бесконечной тоске по тебе и твоему отсутствию.       Ты видишь пред собственными глазами всю его жизнь и в ней оказывается так много тебя самого, что изнутри мертвой призрачной плоти начинается биться удивление. Ты не желаешь верить, пускай и не можешь чего-то желать. Ты не желаешь смотреть… Он тоскует. Улыбается ложью собственных губ, посещает бессмысленные пиры и упивается медовухой, но вновь и вновь косится к собственному правому плечу — там когда-то давно было твое место, и неожиданно тебе думается о том, что именно оно всегда было твоим домом. Рядом с ним, подле его плеча, на равных. Он ждёт твоего возвращения, временами спрашивает отца о тебе, но не получает от него ни ответов, ни размышлений. Он не получает от отца ничего кроме четких и жестких слов о ссылке, которая будет продолжаться, пока ты не извлечёшь урок.       Он глупит. Он не слышит в отцовских словах интонации, предрекающей вечность, и не спрашивает об уроке, что ты якобы должен познать. Он мыслит о том, что ты плут, будто желая тебя обвинить, но каждая эта мысль освещается его нежной, скорбной улыбкой — он скучает по тебе, притворяясь, что может найти себе место в Золотом дворце, притворяясь, что все нужное ему, у него есть.       Но он скучает. Он ждёт от тебя вестей, ждёт твоего возвращения, ждёт слов стража, что служит лишь единому Королю и никогда иным служить не станет. А ты думаешь, думаешь, думаешь только о том, почему не видел этого — весь его мир соткался вокруг тебя, когда ты объявился в покоях Золотого дворца.       И он помнил тебя все это время, он не забывал о тебе ни на миг, но все же так к тебе и не пришёл. Он боялся, что ты откажешь ему совсем, как в тот раз. Он боялся, что твой отказ разобьёт его крепкое, живое и горящее сердце вновь.       Ты не чувствуешь ни дождя, что хлещет тебя по призрачным щекам, ни ледяного, порывистого ветра. Пред твоими глазами, что видели сотни тысяч человеческих жизней, проносится его жизнь, и она не должна бы тебя удивлять. Она знакома тебе, она была знакома тебе всегда, но ты все равно чувствуешь удивление: как мог ты пропустить мимо собственных глаз его большого, объемного чувства.       Ты не знаешь. Видение истончается, обрывается, давая тебе увидеть его ссору со стражем, каждое из его перевоплощений — он приходит к тебе и оттаптывает тебе ноги в холле аэропорта. Он приходит к тебе и мельтешит по коридору борта самолёта туда-сюда, обслуживая тебя и крича внутренним криком от боли — ты не узнаешь его лица. Ты уже не помнишь его лица и потому не узнаешь его. Это становится для него наказанием, заслуженным будто, а может и нет.       Ты ничего больше не знаешь. Тебе нужно подняться и отправляться в свой последний путь, но ты лишь глядишь, как он целует твое мертвое, белеющее тело в лоб и дрожит собственной скорбью. А после он начинает шептать, и его шепот доносится до твоих призрачных ушей мольбой. Он умоляет тебя вернуться, обещая золотые горы и власть. Он умоляет тебя вздрогнуть, открыть глаза, вернуть собственному сердцу стук и бой, обещая вернуть тебя домой, обещая выдать сотни указов и выдать тебе множество титулов. Он умоляет тебя, но так и не говорит, что желает видеть тебя рядом с собой, что желает тебя и твоего сердца сам.       Тебе пора уходить. Тебе нужно и важно, ведь твой несуществующий дух уже отделился от тела, а значит твое время пришло. Повидаться со своей дочерью, рассказать его матери, что боги почти не отличны от людей.       Рассказать ей, что они так же воюют и так же скорбят. Рассказать ей, что они, горделивые и возвышенные, так же лгут и так же молчат о любви, а еще совершенно не знают того, в чем нуждаются.       А еще узнают это в миг, когда становится слишком поздно что-то менять, в чем-то признаваться.       Тебе нужно идти, но ты не уходишь. Ты слушаешь дрожь его голоса, слушаешь его обещания, вверяя свой выбор силе его рук и огню его сердца. Ты ждёшь и в том своём ожидании, наконец, обретаешь понимание, обретаешь все-таки ответ на собственный единый вопрос, что ещё остался в тебе после тысячелетий скитаний.       Твой дом всегда был подле его плеча. И ты был нужен ему, но желал получить больше. Ты желал получить подтверждение, желал услышать его мольбу и шепчущий крик точно так же, как давным-давно желал, чтобы он выковал для тебя клинки, не оглядываясь на отказ. Чтоы он показал тебе, что ты весь — его. Чтобы он показал тебе — он будет пытаться, пока не услышит прямо и чётко, что ты не нуждаешься в нем.       Но ведь ты нуждаешься. Ты нуждался всегда и потому его предательство вырвало из твоей грудины бессмертие вместе с сердцем. Потому что его предательство разрушило тебя, уничтожило и убило, чтобы после, уже в Мидгарде, убивать сотни раз. И ты не мыслишь о том, готов ли простить его за столь непростительное преступление. Ты не мыслишь о том, что будешь делать, если останешься.       Ты лишь ждёшь.       А после он шепчет почти беззвучно, касаясь собственным движением губ твоего лба:       — Вернись ко мне… Вернись лишь ко мне, научи меня любить тебя, умоляю. Если когда-нибудь я был нужен тебе так же сильно, как сам нуждался всегда в тебе, умоляю, просто вернись.       Он шепчет, а ты должен подняться, ты должен идти, ты должен начать свой последний путь, но ты так и не делаешь этого. Ты просишь у своей дочери прощения беззвучно и мягко. Ты тянешься вперёд всем собой, чтобы лишь кончиками пальцев коснуться собственной мертвой и влажной от дождя щеки.       Ты веришь ему, не мысля о том, готов ли его когда-нибудь простить. Ты касаешься собственного тела, чтобы вернуться в него ещё единый раз, и не загадываешь, будет он мучителен или сладостен. Ты касаешься, исчезая призраком собственного духа.       Людям не понять, что ты чувствуешь. ~~*~~