Какой же ты на самом деле?

— И это люди называют страшным фильмом? Либо я не такой какой-то, либо у людей извращенный вкус, — усмехнулся Намджун — Действительно, не очень страшный фильм, — Тэхён поддержал друга — А я вам говорил, что лучше посмотреть какой-нибудь мультик или комедию, а не этот «Земля мертвых», — Надул губы Чимин — Я хочу спать, — зевнув, произнес Юнги. — Идите уже наконец домой. — Окей — Парни быстро встали и понеслись в коридор обуваться и одеваться. Один Чонгук никуда не спешил. — Чонгук, оставайся сегодня у меня. — Ненавязчиво предложил Мин. — Хорошо, я позвоню родителям. — Кивнул Гук и отошёл в другую комнату поговорить с родителями. Парни дружно заржали. — Юнги, ты же спать собирался — Лукаво улыбнулся Джин. — Нахер идите. — в ответ громкий смех ребят. Юнги на прощание всех обнял, крепко и долго, хотя всегда гнал пинком. — Что с тобой Шуга? — взволнованно спросил Хоуп. — Ничего. Просто. — Улыбка. Грустная. Вымотанная и какая-то сухая. Чонгук теперь только о Юнги и думает, сам неосознанно вслушивается в разговоры Мина, и, когда тот говорит с кем-то по телефону, Чон почти не дышит. Каждый жест, каждый взгляд, каждое слово, блядский прищур, ожоги на коже и вкус коньяка на губах — всё помнит, в узелки собирает и откладывает в памяти. Это болезнь. Которую похоже невозможно вылечить. В голове вертелось столько мыслей, что, казалось, она сейчас вот-вот взорвется. Например, когда Мин обнимает его со спины, кладёт голову на плечо, когда они сидят смотрят телевизор и стискивает в объятьях так крепко, что задохнуться можно. Или когда заваливается к Гуку домой в пятницу вечером с коробкой пиццы, надевает футболку Чонгука, а ночью жмётся к его боку, сопя куда-то в шею. В такие минуты Чону хочется остановить время, растянуть прекрасные моменты на подольше, но, что куда опаснее, — ему всякий раз хочется признаться. Чонгук — словно доверху забитые песочные часы. Стекло вот-вот треснет, рассыпая вокруг тонны скопившихся эмоций и невысказанных слов. К прорыву плотины Чонгук не готов и в то же время желает этого больше всего на свете. Чонгук вернулся в гостинную. Юнги сидел уперев локти в коленки и гипнотизировал пол. — Ребята уже ушли? — Да. — Что делать будем? — Нам нужно поговорить. Серьёзно. Чонгук боится, что стоит попробовать укорить Юнги — и он не выдержит, ляпнет что-нибудь не то, и всё откроется, оборвёт между ними последние мосты понимания и дружбы, обрушая их обломки в пропасть отчуждения. Гук знает, что следом в ту пропасть утянет и его самого, а потому молчит. — Давай. О чём? — Чонгук настроженно и аккуратно присаживается на диван.

Днём ранее

— Я решил отправить тебя на обучение заграницу. Ты едешь в Америку. — Что?! — стремительно вскинув голову, Юнги не верит своим ушам, но далеко не в радостном смысле. — Ты все правильно понял, Юнги. Тебе оплатят обучение и проживание, с остальными проблемами разбирайся сам; попадешь под арест — только посмей упомянуть мое имя… Я и глазом не моргну, что ты мой сын. Тебе все ясно? У Юнги невольно сжимаются кулаки, и скрежещет на зубах стирающаяся эмаль. От него просто избавляются, как от прогнившего мусора, выкидывают в другую страну, словно на свалку. Никуда он, блять, не поедет, более того — даже с места не сдвинется, плевать, что там задумал отец, Юнги давно не подчиняется семейным правилам. У него собственные. Тебе все ясно? — доносится будто издалека, из полого вакуума, где невозможно дышать. Отец выжидательно смотрит, ждет смиренного кивка или истерики, но Шуга задыхается. — Я никуда не поеду, — У Юнги ходят желваки, и обзор уменьшается до статного кожаного кресла в конце кабинета. — Не поеду. — Это твое окончательное решение? — Отец усмехается детскому упрямству сына с нахмуренными бровями и надутыми щеками, когда осознаешь, что выбора нет, но все равно отстаиваешь свое, веря в собственное превосходство. — Да, — слова стальные, а кулаки нервно подрагивают, когда недобрая ухмылка на отцовском лице превращается в действие — он, пожав плечами, нажимает на кнопку вызова охраны; в следующее же мгновение по лестнице слышится спешный топот. Мин понимает все без слов; по тому, как мужчина устраивается в кресле ясно — грядет величайшее представление. Не хватает только попкорна. — Ублюдок… Ненавижу тебя Это все, что успевает сказать Юн, прежде чем его грубо хватают за обе руки и выламывают под неестественными углами, утягивая на пол. Вышибал двое, но справиться не предоставляется возможности даже с одним — да, Мин силен и ловок, но перед отцовской охраной, с ледяным холодом за пазухой, бессилен. — Я спрошу еще раз: это твое окончательное решение? — Да, — повторяет Юнги и получает четкий удар в солнечное сплетение. Сгибает пополам, руки висят натянутыми цепями в воздухе, скованные громоздкими ручищами вышибал. — Я дам тебе последний шанс… — Я НИКУДА НЕ ПОЕДУ. — По слогам вычеканил Юнги. — Разберитесь с ним — скомандовал отец махнув рукой. После двое охранников начали избивать Юнги до полусмерти. Только когда он отключался услышал — Собирайте его вещи и покупайте билет. — Я уезжаю в Америку. Насовсем. — Что? — Я был вчера у отца, он меня поставил в известность. — А мама? — Маме всё равно. Она даже в какой-то степени поддерживает его. — Сколько у нас ещё времени? — 2 дня максимум, потом я буду готовиться, собирать бумаги и вещи. — 2 дня… — эхом повторил Гук. Дохуя километров разделит их с Юнги окончательно, но сейчас Чонгук не хочет портить последние дни близкой дружбы непрошенными откровениями. Сглатывать горечь от скрытых чувств проще одному, и Чон сглатывает, ком за комом, только никак не может проглотить целиком. — Пойдём спать. Уже поздно. У них впереди ещё максимум 2 дня, который Гуку хочется провести вместе, на прощание, но Юнги планирует оторваться по полной с друзьями, и они почти не будут вместе. От чувства, что их разлука начинается уже сейчас, Гукки вжимается лицом в подушку и жмурится, пытаясь прогнать слёзы, — сейчас совсем не время плакать.

— Ну я пойду. — Юнги неловко улыбается и обнимается со всеми по очереди. — Я буду скучать, — говорит Юнги, смотря Гуку в глаза, и у Чона от его голоса внутри всё переворачивается. Хочется немедля сжать его в объятиях и никуда не отпускать. И видит бог, если Мин сейчас скажет ещё что-нибудь в этом духе, Чон не сдержится. Но Юнги лишь слегка прижимается к его плечу грудью, хлопает пару раз по спине и отходит — даже объятиями его действия не назовёшь. — Пока. — Пока. — Хорошей дороги! — желает Джин и стискивает мина повторно в объятиях. — Обязательно отпишись, как долетел! Слышал меня? Юнги улетел. Его больше нет. Воздух гудит отдалённым шумом мощных двигателей, но Гук всё равно слышит, как Чимин говорит: — Между вами что-то произошло? — Ничего. В том-то и дело. Ничего. Вообще. Ни последних выходных вместе, ни длинной переписки о сборах, ни обещаний созвониться, как только Юнги обустроится. И короткий вечер после того как они сидели у него дома. Всю ту ночь Чонгук не спал. Думал. Плакал. Обнимал своего хрупкого хёна и молил Бога, что бы рассвет не наступал. Он сделал пару прощальных фотографий. Только зачем? Ему от этих фото будет только хуже. Гук не думал, что Господин Мин так жестоко поступит со своим ребёнком и зачем ему его отправлять туда? Наверное есть на то причины. Боже голова раскалывается. — Чонгуки, — тихо зовёт Джин. — Хочешь поговорить? Чонгук хочет поговорить. С Юнги. Но уже вроде как поздно.

***

Чонгуку плохо, он хочет укутаться в одеяло плакать и вспоминать Юнги. Размышлять обо всём. Но Джин уверенно проходит в квартиру Чона, ставит чайник и явно не собирается уходить. Его прорывает неожиданно, но пиздец как сильно — как раз в тот момент, когда он достаёт стаканы и видит именно ту, которую подарил ему Шуга на тринадцатилетие по-моему. Бессмысленные слёзы всё-таки царапают кожу колючими дорожками, как бы Чон ни жмурил глаза, как бы ни пытался проглотить тот самый, выросший до гигантских размеров, ком горечи и боли. Чонгук оказывается слишком хрупким под напором сметающих всё на своём пути чувств и беспомощно оседает прямо на кафельный пол, прислоняясь плечом к дверце кухонного шкафа. Где-то слышится обеспокоенной голос Джина, но Гук не может ответить — проклятый ком разрастается всё больше, отдаваясь жгучей болью в сердце, и душит, душит, душит. Джин сгребает его в охапку, неловко качает из стороны в сторону, шепчет что-то успокаивающее. Чону всё это не нужно; ему нужно вытащить из себя пресловутый ком вместе с разрывающими душу чувствами и выбросить прочь. — Не расстраивайся так… Я понимаю что он твой лучший друг, но у тебя есть мы! — Не в этом дело! — захлёбываясь шепчет Гуки. — Я люблю его. В груди болит так же сильно, как несколько мгновений назад, и всё же Гук находит в себе силы вытереть лицо рукавом, прячась от чужого взгляда — чуткого, но цепкого. Как и сам Джин. — Ты ему рассказал? Чонгук лишь отрицательно качает головой. Джин тяжело вздыхает, но больше ничего не говорит, продолжая поглаживать Чонгука по волосам.

***

Джин возвращается следующим утром с полным пакетом еды и делает вид, что ничего не случилось. Не дожидаясь приглашения от невыспавшегося, Гука, он проскальзывает в коридор и разводит на кухне бурную деятельность, не переставая говорить. Чон всё ещё не в настроении, но чувство голода и отсутствие всякого желания спорить примиряют его с навязанным обществом, и он покорно садится за стол в ожидании, пока Джин закончит с готовкой. Чон безучастно копается палочками в дымящейся лапше, когда телефон Сокджина оживает звонком Скайпа, прерывая болтовню Кима. Подняв голову, Чон успевает заметить, как всего на мгновение улыбка Джина меркнет, прежде чем снова засиять. — Какие люди! — включив видеосвязь, радостно говорит он в камеру. — Как добрался? — Нормально, — Юнги звучит немного приглушённо. — Жара такая, просто кошмар. На улицу выходить не хочется. Чонгук слушает его голос, искажённый плохой связью, и ему кусок в горло не лезет. — Везёт тебе, — Улыбается Джин и с громким хлюпом втягивает очередную порцию рамена. — Ты уфе покуфал? — Да, только что. Еле заставил себя встать с кровати. — Чонгуки тоже сегодня не выспался, — сообщает друг и неожиданно поворачивается так, чтобы в кадр попадали они оба. — Смотри, какой вялый сидит, кушает плохо. Ты ему скажи, чтобы прекращал. Юнги сидит на кровати в старой потрёпанной футболке; его брови удивлённо вздёрнуты вверх, а губы приоткрыты, словно он собирался что-то сказать, но не успел. — Привет, — Чон пытается выдавить из себя улыбку, но знает, что выходит паршиво. Говорить с Юнги он не готов. — Привет, — откликается Мин. — Хреново выглядишь. Чонгук хмыкает. — Ну спасибо. — Вот и я говорю, — включается в разговор Джин, снова поворачивая телефон так, чтобы было видно только его. — Пришлось приезжать и оказывать Гуки первую помощь. — Да ты прям герой, — в тоне Юнги сквозит сарказм, на что Джин показывает ему язык. — Ладно, Джини хочет доесть свой завтрак. Не скучай! И звони. — Угу. Пока. Завершённый звонок ухает в наступившей тишине оглушительно громко. — Я не хочу есть. Когда поешь, убери всё. Я ушёл спать.