`Разделим Смерть`

Прим: режьте, бейте, критикуйте, но я не стал выкладывать нцу в этой части. она должна расставить все по местам, чтобы спокойно продолжить повествование. и да - Я ОЧЕНЬ СИЛЬНО ИЗВИНЯЮСЬ. ОЧЕНЬ СИЛЬНО. но клятвенно обещаю все закончить. правда. ибо я начал пересматривать тетрадь, а значит, и вернулся тот мелломэттовский замечательный настрой, аллилуйя. POV Мэтт. - Давай помогу, - произношу я, протягивая руку. Мелло осторожно приподнимается на локтях, игнорируя помощь. Я вижу, как он стискивает зубы от тупой ноющей боли, но он слишком горд, чтобы принять помощь. Подняться на ноги после таких ожогов - серьезный подвиг. И хотя врачи выполняли свою задачу просто замечательно - а именно сделать повреждения наименее болезненными и наиболее незаметными - просто так от них никому не избавиться. Мелло иногда описывал ощущения. Выходило, что он чувствует ежесекундно неприятное жжение, будто кожу постоянно припекают чем-то, и это чувство бывает притупляется, но чаще лишь усиливается. Поэтому я часто не спал ночами, сторожа его легкий тревожный сон. С другой стороны, мне ли жаловаться? Повезло, что он вообще остался жив. А уж тут как-нибудь выкарабкаемся. Вдвоем. Мелло с трудом поднимается на ноги, чуть наклоняется вперед, стараясь сохранить шаткое равновесие - все же он встает впервые с момента взрыва. Ноги его почти не держат, мышцы успели ослабнуть без нагрузки. Инстинктивно он, чтобы не упасть, вцепляется в мою протянутую руку и хмурится, завидев мою улыбку. - Если у меня нет половины лица это не значит, что нужно ржать всякий раз, как видишь меня. Эти слова заставляют улыбку гаснуть, а настроение - ползти вниз. Мой взгляд натыкается на взгляд Келя - злобный и одновременно жаждущий моего ободрения. - Я улыбаюсь не потому, что меня насмешил твой вид, а потому, что я рад видеть, как ты поправляешься, - стараюсь я говорить как можно мягче, но ни в коем случае не заискивающе. Во время того, как Мелло медленно приходил в себя и учился жить заново, я тоже постигал новые знания. Я научился ценить вес несказанного или наоборот, вовремя сказанного слова, научился быть более чутким и понимающим, в то время как Мелло старательно скрывал свои истинные эмоции. Научился видеть и ценить то, что есть - словом, наверстывал то, что терял в то время, как был занят сугубо работой и поисками Мелло. Наши отношения стали глубже, если не сказать сложнее, но вместе с тем прочнее. Он уже не орал на меня без причины так часто, как раньше, не пытался заигрывать и флиртовать - даже не потому, что думал сейчас не о том, а лишь потому, что за это время он будто постарел. Это было страшно и одновременно как-то обнадеживающе. Я заботился о нем, он позволял мне это делать - более никому. Это могло бы польстить, если бы я к нему относился иначе. Но о какой лести тут может идти речь - лишь счастье, что он доверяет. Вместе с тем я понимал, что несмотря на это, Мелло сможет с легкостью перешагнуть через меня, мою жизнь, если я создам ему препятствие. Он позволяет себя любить, не отталкивает - но и не тянет. Держит на вежливом расстоянии. Но я никогда не стану против него. Хотя бы потому, что разделяю его убеждения. Я осторожно отвожу руку, чтобы Мелло, держась за неё, сделал пару шагов. Так, давай еще. Ощущения наверняка сродни тем, что ощущает мать, видя первые шаги ребенка. Мне не знать, детей у меня нет, да и вряд ли будут, учитывая мои предпочтения. Вернее, предпочтение. Мелло с каждым шагом двигается все увереннее, я любуюсь им. Да плевать на то, что у него на правой части черепа почти не осталось волос, они отрасли лишь чуть-чуть - право, как непривычно видеть Мелло с короткими волосами! - а лоб, щека и шея спеклись в единую алую корку. Красота была первоисточником моей привязанности к нему, сейчас я не нуждаюсь в нем. Зато ох как нуждается Мелло. В тот день, когда я нерешительно протянул ему зеркало, мне казалось, он умрет от огорчения. Сперва мне почудилось, что он не верит в увиденное. Его лицо, вернее, подвижная левая часть лица, вытянулась, как у ребенка, получившего на рождество вместо ожидаемого подарка уголек. Потом он бросил растерянный, блуждающий взгляд на меня, мол, неужели я... такой? Снова посмотрел на себя. Снова на меня, будто силясь увидеть в моем лице какие-то эмоции: может быть, насмешку, может быть, сострадание. Я некрепко сжал его свободную левую руку. Это будто отрезвило его. Взгляд из отчужденного стал привычно злобным, на шее запульсировала венка. Я уже тогда знал, что произойдет. Нетвердой рукой сжав зеркальце, он замахнулся и бросил его, метя в стену. Но бросок вышел слишком слабым. Зеркало лишь скатилось по одеялу на пол. Я перевел взволнованный взгляд на Мелло. Он дышал часто, рвано, как-то хаотично, глубоко. Глаза подозрительно поблескивали. - Уйди... - произнес он едва слышным шепотом. - Мелл... - Уйди! - сорвался он на истеричный крик. Но я не шевельнулся. - Уйди, Дживас, скройся, провались! Я не хочу, чтобы ты меня видел таким!!! Я молча пережидал очередную бурю эмоций, самую сильнейшую из всех, что мне довелось видеть. Все то, что было построено за неделю, очень хрупкое равновесие, рухнуло, не сдержав нахлынувшие эмоции. Он ревел, как раненный зверь, стискивал простыни и мою руку с такой невиданной силой, что потом на кисти остались синяки, дергался, как умалишенный, и плакал. Плакал надсадно, надрывно, горестно. Замотанный в бинты, колотящийся в истерике, мой вересковый мед, перекроивший себя кухонным ножом и сшивающий грубыми нитками. Я порывисто обнял его, по привычке ощущая сопротивление и глухое "отвали, идиот, не нужна мне твоя жалость". - Я не собирался тебя жалеть, - шепнул я, стискивая его так, что чувствовал, как двигаются хрупкие косточки. От новой, физической, нахлынувшей боли он стал задыхаться, как выброшенная на берег рыба. Но я не отпускал. Так по моим расчетам забывалась боль нарцисса, переставшего быть нарциссом. Спустя секунд двадцать я осторожно отпустил его, судорожно всхлипывающего, но уже не ревущего. - Я теперь урод, ночной кошмар... - бормотал он, стараясь отвернуться от меня. Я несильно сжал его подбородок двумя пальцами и повернул к себе. - Я смотрю на тебя, на такого, какой ты есть, Михаэль Кель, - произнес я отчетливо и чеканя каждое слово. Мелло дышал как загнанный кролик. - Я смотрю на тебя и вижу самого красивого юношу на свете. - Врешь, - прохрипел он. - Посмотри на меня и скажи, могу ли я лгать тебе. Могу ли я, вынесший тебя из огня и сидевший не уходя, лгать тебе. И он посмотрел. Посмотрел, стараясь пробуравить насквозь, найти хоть отзвук лжи, но тщетно. - Ты мне нужен. Потому что мы связаны. Помнишь? Тогда, на крыше, мы сказали, что умрем только вместе. Я живой. И ты живой именно поэтому. И он будто поверил. А может, и впрямь поверил, порывисто схватив мою руку в который раз. - Обещай. - Клянусь всем, что у меня есть, - серьезно кивнул я. Капля по капле рассудок возвращался к нему, и это было самым главным. - И еще одно. Завтра пройдет операция. Она сможет либо вернуть твоему глазу зрение, либо убрать шрам. Сам понимаешь, таким идеальным, как прежде, не стать ни тому, ни другому. Решай, что мы вернем. Он молчал и смотрел на меня непривычно долго, в его голове шла тяжелая мыслительная работа. - Если я уберу шрам, то никогда не смогу видеть как раньше? - Никогда. Не сможешь метко выстрелить из Беретты, чтобы всадить пулю в голову Киры. Этот аргумент был сказан в полушутку, но воспринялся Мелло очень серьезно. - Глаз. Я выбираю глаз. И спустя две недели кончилась наша внеплановая передышка в бесконечной погоне за Кирой. Глаз, прооперированный бдительным Мортоном, по словам Мелло, видел ничуть не хуже, чем раньше, а шрам зарубцевался и стал не таким уж и ужасным, но все же оставался для друга катастрофой. Что ж, хотя бы у него более не возникало ощущение прогнать меня, он почти не боялся показываться окружающим. В день выписки из больницы я договорился с одним мастером по наращиванию волос, и к вечеру Мелло практически вернул свой привычный мне облик. Мы стали старше, серьезнее и ответственнее, не позволяя друг другу больше подколов и совместно продуманных каверз. Мелло оставил в прошлом брутальный огромный гардероб, накрашенные ногти, развязные жесты, аккуратную стрижку, взяв в новую жизнь лишь былую привычку поедать шоколад (теперь, однако, сугубо горький), а мне пришлось распрощаться с любовью к играм и былым юмором. Шутить было некогда. POV Мелло. Теперь моя жизнь делилась на три периода: приютский, время в мафии и после взрыва. Не скрою, больше всего мне хотелось сдохнуть там, в больнице, лишь бы не чувствовать боли, терзающей, как голодный шакал. Но благодаря Дживасу, этому упертому и невероятно сильному придурку, я выжил. Сумел пройти через все круги ада, чтобы начать новую жизнь. Если брать "Мелло младшего", то он бы вряд ли смог приспособиться к подобной жизни. Но я был уже не тем, что раньше, да и Мэтт стал более сознательным, хотя я знаю, как ему временами хочется поразвлечься, например, ограбить банк на расстоянии. И самым ярким напоминанием стал вовсе не ужасный шрам, к которому я со временем привык, а Мэтт. Вернувшийся ко мне Мэтт. Вместе мы начинали путь, вместе и должны его закончить, это я понял. Накрепко запомнил так же, что он меня всерьез любит, пусть уже и не той слепой влюбленностью, заставляющей прыгать с моста или спускаться вниз по стене к окну, а более глубокой и сильной. Сам я не знал, люблю ли его. Возможно, но мне было просто страшно копаться в собственной голове, хотя это вроде бы абсурдно, если принять во внимание то, что я уже пережил. Я стал на порядок сильнее и спокойнее. Не позволял себе идиотских всплесков эмоций, держа под контролем каждую мысль. Потерялась необходимость позерствовать и флиртовать. Исчез глупый нарциссизм. Теперь, видя себя таким обновленным, я чувствовал, что нереально горд за Мэтта, моя жизнь - его заслуга. Я стал более серьезным по отношению к нему, но все же не смог до конца избавиться от привычки ругаться на него за чрезмерное курение или называть его придурком. Этакое ласковое прозвище. Появилась новая цель, более масштабная. Отомстить и выжить.