между руин

Арсений закрывает бар дольше, чем ему бы хотелось, — Шастун-то в своих вопросах не так уж был и неправ, — в хостеле больше одного постояльца, и тех, кому нужна помощь — тоже немало. К счастью для Арсения — помощь вполне посильная. Ни одна из историй его нынешних гостей в подмётки не годится той ситуации, в которую влип Антон. И, вообще-то, Арсений привык считать, что ему нравится лёгкость, с которой он может кому-то помочь, — вместе с магией хостела и сам по себе, — ни разу за всё время управления этим местом он не сталкивался с чем-то, что требовало бы его постоянного, неусыпного внимания; положа руку на сердце, он не сказал бы, что и Антон требует такого. Постоянного. Однако же, этот самый Антон вроде бы ждёт его наверху. Антон, который пробыл здесь всего три дня, который с очаровательным похуизмом плюёт на собственную безопасность; Антон, который умеет широко улыбаться, честно говорить и не смущаться там, где не надо. Антон, который свыкся с близким присутствием Арсения так поспешно, словно мог когда-то заранее этого ждать. Антон, которого в голове Арсения вдруг стало так много, что и деваться, кажется, некуда. Они в замкнутом пространстве, — даже когда выходят наружу, потому что потом всё равно приходится возвращаться, — и Арсений ещё помнит о том, как жил до этого; как всего трое суток назад жил — работа, приятели, работа, хостел, везде чёртов хостел, короткие поездки, случайные связи, одиночество, бесконечная цепочка, в нём давным-давно что-то умерло и не желало оживать, потому что Арсений сам этого не желал. А теперь вот — Шастун. Арсений поднимается по лестнице медленно; свет ритмично угасает за его спиной. * В номере темно, и Арсений поначалу решает, что Антон заснул, но затем прислушивается к внутренним ощущениям, понимает: нет, не спит. Просто очень хорошо притворяется. Бегло усмехнувшись, Арсений избавляется от футболки, джинсов и носков; тут же поёжившись, он стремится как можно быстрее улечься, накрывается доступной ему половиной одеяла; Антон лежит на боку к нему спиной и дышит ровно, но — нет. Он не спит. Только что-то ещё не так, просто — не так, Арсений не понимает, что именно его беспокоит, поэтому коротким трением указательного пальца о большой заставляет светильник над кроватью еле-еле загореться, — так, чтобы различить лицо медленно обернувшегося к нему Антона, — неестественно бледное лицо. — Шаст? Антон кривится с явным «как-меня-всё-заебало» в глазах, отвечает совсем тихо: — Мигрень, — он с бесконечной осторожностью поворачивается на другой бок, смотрит на Арсения не равнодушно, но пусто. — Я всё уже выпил, что можно было выпить. Даже медь прикладывал, бля, как в школе. Смотреть на него — такого — тяжело, ничего не делать и вовсе невозможно, поэтому Арсений надеется на малую толику своей магии, на совместимость надеется, на что угодно; обхватывает плечи Антона одной рукой, притягивает в объятие, и Антон ведётся без намёка на сопротивление, носом упирается ему в ключицу. — Мы найдём, что это, — говорит Арсений то, что нужно говорить. — Найдём и вылечим тебя. Вторую руку он кладёт Антону на спину, ведёт ладонью выше, по позвонкам до шеи, снова вверх; запускает пальцы в его волосы, прочёсывает с едва заметным нажимом. — А можем и не найти. — Ты дурак совсем? — Я своё отжил, — бормочет Антон с неожиданной горечью, и все теории Арсения о том, как Антон относится к собственной жизни, разбиваются вдребезги. — Антон… — Мне легче, — упрямо перебивает Шастун всё так же тихо, — уже. Спасибо. — Не спрыгивай с темы. — Нет никакой темы, — Антон лениво пробегается пальцами по его груди и, не прекращая лёгких касаний, закрывает глаза. — Мне достаточно лет. Я повидал всякой херни. Старый прикол помнишь? Видел некоторое дерьмо. — Ты не имеешь этого в виду, — Арсений старается, чтобы его слова звучали утверждением вместо вопроса; он не хочет, чтобы Антон давал другой ответ. Не хочет, чтобы Антон вообще что-то подобное говорил, хотя это его нежелание — то ещё лицемерие, если честно. — Арс, я не самоубийца, — тихо хмыкнув, Антон ёрзает немного. — Но если так случится, что я буду бесповоротно умирать — ну и хуй бы с ним, понимаешь? — Нет. — Врёшь. Врёт. Арсений хотел бы ненавидеть тот факт, что Антон знает о нём — при всей скудности информации — так много, на самом деле. Он хотел бы, но не может; ненависть в нём, не успев зародиться, перерастает в отчаяние. — Мы сегодня могли умереть, — Антон играет в искренность, ему, значит, тоже можно. — Серьёзно, сто раз. Я мог не справиться с левитацией, ты мог не справиться с телепортацией, огонь мог попасть в нас, или мы вообще ничего не успели бы, будь шум ливня громче, а моя эмпатия — слабее, — вдох, выдох. — Я здорово испугался, честно. Антон откликается быстро, но напряжённо: — Я тоже. К чему ты?.. — В этом было бы хоть немного нашего участия, — Арсений не знает, как ещё объяснить, поэтому одновременно со словами душу открывает нараспашку, почти буквально; эмпатия позволяет его эмоциям не хлестать фейерверками, а двигаться направленным потоком, так, чтобы до Антона, быть может, дошло; Арсений — тот ещё махинатор. Со словами он далеко не всегда умеет управляться как следует. — Хоть немного… Кто-то мог бы потом сказать: вот, какие же они были нерасторопные. Затупили и не смогли защититься. Жаль, что не сообразили вовремя, а ведь могли бы спастись. Сами виноваты, тормоза. Но твоё проклятие, Шастун, оно же ни капли твоей вины не несёт. Никакого твоего участия. То, во что тебя ввязали, в этом нет твоего вклада, лично твоего. Твои родители — не ты, а тебя заставляют за них погибать и корчиться на потеху. Антон, замерший на время его неожиданной для обоих речи, приподнимается немного, оперевшись на локоть, ладонью упирается Арсению в грудь, смотрит — внимательно. Слушает; ждёт, как будто уже знает, что Арсений не договорил, и откуда только?.. Арсений, помедлив ещё, вздыхает: — С этим-то как смириться? Тоже — хуй бы с ним? Он не верит, что Антон не думал об этом же самостоятельно; но, может быть, собственные мысли, озвученные кем-то ещё, имеют эффект посильнее, потому что взгляд у Антона вновь потерянный, как бывал уже иногда за последние дни, такой же, — потерянный и расстроенный, — как случается у человека, который решил что-то, а затем передумал. И решил ещё раз. Волосы у него взъерошенные, лицо бледное, губы искусаны, и Арсений, кажется, никого так никогда ещё не хотел; не физически даже, — не только и не столько, — вообще. Никогда не хотел так кого-то — живого, настоящего, и на всякий случай снова: живого. Арсений вдруг чётко представляет себе исход, — нет, не несчастливый, просто окончание всего этого нежданного приключения, — представляет, как Антон возвращается в Штаты, к Паше или даже не к нему, уезжает, как только опасность минует; представляет и не может перестать. Прошло всего три дня, убеждает он себя. Три дня, которые в масштабе его долгой и насыщенной жизни не должны означать вообще ничего, пара минут по меркам простых людей, проживи, плюнь и забудь, Попов; Арсений уже знает, что это его потрясающее умение, помогающее иногда, — отмахиваться, забывать, делать вид хотя бы, — не сработает в этот раз, не сработает и всё тут, потому что есть люди, которых встречаешь редко, а отпускать нельзя, и, похоже, Антон Шастун — один из таких. Антон вдруг — или всё это время — думает: мне страшно. Думает так отчётливо, что Арсений слышит, сам того не желая; помотав головой, он приподнимается навстречу, целует Антона быстрее, чем успевает передумать, первым закрывает глаза. Антон коротко и внезапно смеётся ему в губы, обхватывает руками за шею, за плечи, поворачивается, увлекая Арсения за собой, не разрывая поцелуй ни на секунду; ладони его блуждают по спине Арсения, пальцы давят на голую кожу до будоражащей боли, и Арсений чувствует его отчаяние так, что сам им, кажется, дышит; и так не пойдёт. — Всё в порядке, — отстранившись на минимальное — максимальное для себя — расстояние, бормочет он. Уперевшись предплечьями по обе стороны от головы Антона, он нависает над ним, телом к телу, и снова, вот чтоб его, не знает, как сказать. Как сказать правильно. — Всё будет в порядке. Арсений редко заботится о правильности, давно уже — нет, прошли времена, но сейчас ему хочется, чтобы каждое его слово имело значение; каждый звук, каждое движение, каждое что угодно. Антон смотрит заворожённо, взгляд у него искрящийся; Арсений собирается было вновь погрузить номер в полную темноту, но передумывает. Ему хочется видеть. — Охренеть, — выдыхает Антон, быстро и бездумно, чистой эмоцией. — Невозможный ты тип. Арсений смеётся: — Что? — Невозможный, — упрямо и весело повторяет Антон, порывается приподняться, но Арсений не даёт, склоняет голову сам, покрывая шею Антона короткими, выверенными поцелуями, больше напоминающими укусы. — Невозможный… вообще. Блядь, Арс. — Мм? — Арсений, не отрываясь от своего занятия, улыбается Антону в шею; он не торопится никуда, время вообще кажется вдруг неважным, потому что Арсений, вот уж смешно, целиком и полностью сейчас на своём месте; там, где должен быть. Кто бы подумал. — Я думал. В первый вечер думал, я… — Антон сбивается, едва слышно ахает, когда Арсений оставляет первый засос. — Сволочь кусачая… Я представлял, как бы было, — Антон обнимает его крепче одной рукой, пальцы второй запускает в волосы, с силой проводит по голове, царапает загривок, — если бы мы познакомились не здесь, — он ахает снова, громче, Арсению, наверное, немного сносит башню, совсем чуть-чуть, но только тронь — покачнётся, — не сейчас. — Ух ты, — Арсений спускается поцелуями ниже по шее, языком обводит ключицы, Антон закидывает на него ногу, давит на спину, прижимая ближе, одеяло сползает с них совсем, и Арсений на долгую секунду забывает, о чём собирался не смешно пошутить; вскинув голову, он тут же встречается с горящим взглядом Шастуна, и куда только все недомогания делись? — Эротические фантазии? Обо мне? Прямо вот сразу? — Дебил несчастный, — всё так же весело шипит Антон, рывком тянет Арсения выше к себе, обхватывает ладонями лицо, целует — губы, подбородок, нос, куда дотягивается; Арсений жмурится, последней бесплодной попыткой старается уцепиться за реальность, в которой то, что они сейчас делают, может оказаться не самой лучшей идеей; терпит поражение перед всем, что только может быть очевидно. — Но вообще, — Антон всё успокоиться не может, словно дорвался, а может — и в самом деле дорвался, Арсений про себя не смог бы сказать иного; то отстраняется немного, всматриваясь ему в лицо, то прижимается вплотную, губами к губам, лижет нижнюю, как кот. Вертит, как хочет, — вообще, — вовлекает в долгий, мокрый поцелуй, в котором Арсений наконец не чувствует больше никакого отчаяния, чувствует всё остальное, — что-то вроде. Типа, если бы в другом месте, в другой час. Мы бы с тобой… — Зажгли, — широко ухмыляется Арсений, серьёзно кивая; Антон тут же хохочет: — Ну да, — ладонью медленно оглаживает его плечо, затем бок, — зажгли. Блядь, да скажи мне уже, — бок, бедро, живот, — скажи мне уже заткнуться. Шастун, грёбаный хитрец, даже трусов с них обоих не стягивает, просто заставляет бельё исчезнуть, Арсений не хочет даже знать, уничтожил он их или переместил куда-нибудь в неподходящее место; рука Антона на его члене, и Арсений думать не может, вообще. Что уж там — знать. Или говорить. Возбуждение, которое не выходило на самый первый план только благодаря бездумной болтовне, накатывает теперь на него дрожью; Антон дрочит им обоим, Антон весь в этом — от слов к делу, быстро, как надо, — и правильно делает, на что-то полноценное Арсения точно бы не хватило; ему лет дохрена, и выдержки дохрена тоже, но сейчас — как будто он с Антоном не три дня не трахался, а три месяца, три года. Триста, блядь, лет. Всё ещё опираясь на предплечья, Арсений роняет было голову Антону на плечо, но тут же поднимает обратно, не смотреть не может; Антон ловит его взгляд и не отпускает больше, захочешь — не отвернёшься, да Арсений и не хочет. Ничего не хочет, кроме Антона перед собой, под собой, на себе, везде; всё, что ему нужно сейчас, уже происходит в этом самом моменте, ему остаётся только дышать тяжело, срывать губами чужие стоны, не думать ни о чём. Антон вздрагивает вдруг крупно, всем телом, больно прикусывает его нижнюю губу, зализывает тут же, будто извиняясь, распахивает глаза шире: — Это что ещё?.. — Прелести эмпатии, — Арсений улыбается удовлетворённо, но рвано, дышит тоже, ему кажется, не быстро, а через раз. — Как тебе? — Никогда с эмпатами… ох, нихуя, — Арсений опускает руку, накрывает ладонь Антона своей, двигает вместе, нелепо думает — в такт; Антон немеет будто, глаза явно не может держать открытыми, но силится всё равно, упрямец. — С эмпатами не пробовал. Зря… да? Арсений целует его вместо ответа, бессильно стонет ему в рот; зря, и правда. Арсений делится своими ощущениями, — не специально даже, это всё равно получается, — и ловит чужие; такой взаимовыгодный обмен, от которого он не теряет вконец голову только потому, что для него такое не впервые. Но Антон ускоряет темп, другой рукой беспорядочно водит по спине Арсения, — у некоторых браслетов, которых он, в отличие от колец, так и не снял, есть острые части, они оставят царапины, которые Арсений не будет сводить, — и Арсений чувствует, что окончательно плывёт; всё, он поехал, поплавился, до свидания. Всего три дня, да; Антон может делать всё, что ему угодно. Арсений даже обоснований не собирается больше искать, сейчас — не может, потом — не будет, некоторые вещи стоит принимать как факт, как данность, и ему бы пора научиться, впервые повод настолько прекрасный. Они разберутся с Соболевым, найдут проклятие и противоядие, вылечат Антона, всё будет в порядке; Антон вскидывается, как безумный, ему навстречу, целует порывисто, кончает на секунду позже. Данность. * Антон просыпается так же внезапно, как и вырубился накануне, — не помнит даже, как отключился, кажется, это произошло через секунду после того, как Арс обессиленно рухнул на него, губы прижимая к виску, — а теперь в номере светло; в кровати — пусто. Из-за двери ванной слышится шум воды и тихое пение. Антон ухмыляется; ему до жути хочется встать и присоединиться, но ещё — ему хорошо здесь. Он не совсем проснулся, у него прекрасное самочувствие, одеялом его кое-кто замотал до самых ушей, и он же сам, вроде бы, говорил, что некуда торопиться, так что, — повертевшись с минуту, чтобы улечься ещё удобнее, — Антон засыпает снова. В следующий раз, когда он открывает глаза, Арсений как раз заходит в комнату. По воздуху перед ним проплывают две огромные чашки, бесшумно заканчивают свой путь на тумбочке рядом с кольцами Антона; Арсений выглядит бессовестно бодрым, и Антон немедленно зевает, не заботясь о том, чтобы прикрыть хотя бы ладонью рот. — Очаровательно, — комментирует Арсений, к его чёрной футболке пришит солидный кусок белой ткани с вышитым хэштегом, сообщающим, что Арс перестал волноваться. — Ты само очарование, Шаст. — Это да-а, — довольно тянет Антон, перекатывается на спину, кутаясь в слишком комфортное одеяло. — Ты чего подскочил? — Так время — полдень, солнышко, — Арсений ржёт, подходит ближе, садится на край кровати. — Проснись и пой, — на недовольное ворчание Антона он не отвечает; только взгляд вдруг проясняется. — О, кстати. Поспешишь — людей насмешишь всё-таки. — Чё? — Мы же проверили на практике, — Арсений ухмыляется широко и самодовольно, напоминая о недавнем разговоре. Антон возмущается немедленно: — Эй! — Да-да? — Это не считалось, — высунув руку из-под одеяла, Антон стучит кулаком в плечо Арса, и тот комично поднимает брови. — Я выпустил пар, ты выпустил пар. Вот теперь можно будет начать проверять. Перехватив его руку в свою, Арсений ведёт пальцем по линии татуировок от запястья до локтя, смотрит на них неотрывно. — Вот и прекрасно, — отвечает он гораздо тише. — А то это прямо стыдно. У тебя такое тело, а мы потёрлись, как подростки. Что я потомкам буду рассказывать? — Ну, надеюсь, совсем не это, — смеётся Антон. — У тебя вообще есть потомки? — Только гипотетические, — Арсений пожимает плечами, ведёт уже двумя пальцами выше, обводя каждый из набитых рисунков так бережно, словно стереть их боится, — были. — И ты им собирался рассказывать про свою, хм, личную жизнь? — У меня охренительная личная жизнь, — Арсений почти убедительно изображает обиду. — Я считаю, каждому полезно и любопытно было бы послушать. Я тебе чай принёс. Благодарно хмыкнув, Антон хватается за ближайшую к нему кружку — с чаем, действительно, — и садится, подтянувшись на кровати; Арсений кладёт руку ему на колено поверх одеяло, свободной рукой берёт другую кружку, наполненную каким-то занятно пахнущим кофе почти до краёв. — Кстати, раз ты так поставил вопрос, — оживает Арсений спустя пару минут комфортного молчания, — значит ли это, что ты и есть моя личная жизнь? Антон ставит наполовину опустевшую чашку обратно на тумбочку, честно задумывается; вообще-то, нет, задумываться он не хочет. — Смотря что ты под этим подразумеваешь?.. — осторожно отвечает он, и Арсений вновь пожимает плечами. — Не знаю, хули бежать впереди паровоза? Избавившись от своей кружки, Арсений патетично прикладывает ладонь к груди: — Древние поговорки, ах. Но… да. Не знаю, зачем вообще спросил. Мне хорошо. Он произносит это совсем просто, как признаются в чём-то обыденном, как говорят о самочувствии или о насущных делах; Антон накрывает его ладонь своей и тут же тянет Арсения на себя, заставляя упасть на себя всем телом, их разделяет только одеяло, которое в один момент начинает казаться лишним; улыбается: — Мне тоже. Арсений улыбается в ответ молча; привстав, целует Антона, — в губы, но совсем коротко, не даёт продолжить, — и рывком поднимается. — Я тут хостелом управляю, — сообщает он совершенно серьёзно, как будто действительно извиняется, смотрит так же. — Дела. Антон недовольно щурится, но кивает, нехотя сбрасывая ноги с кровати: — Как всё влом. — Я бы душ принял на твоём месте, — вроде как невпопад добавляет Арс. — А то у меня тут полон дом всяких нюхачей. Увидят тебя — сразу заладят, как они чуют запах секса, поздравлять ещё начнут. — Да и пускай, — ухмыляется Антон, — поздравля… Его перебивает включившаяся вдруг телестена, о существовании которой Антон до этого даже не подозревал; экстренный репортаж, видимо. Новостной ведущий лет семидесяти на вид что-то говорит, Антон толком даже не понимает, в чём дело, пока не видит на экране, — сука, опять, — своё собственное лицо. — …объявлено вознаграждение, — продолжает диктор. — За поимку разыскиваемого лица или предоставление любой информации о местонахождении преступника предусмотрено вышеозвученное денежное поощрение. Связаться с представителями правоохранительных органов можно онлайн, по стандартным экстренным каналам связи, а также, если вы находитесь в Москве, по адресу… Антон переводит растерянный взгляд с экрана, где поверх его фотки мигает нехилая сумма в европейской валюте, на Арсения; тот исходит тихой, неявной злобой, цепляя на ухо наушник, цедит сквозь зубы: — Стас Шеминов, вызов. Алло, мать твою. Стас. Почему тут Шастуна в миллионы оценивают, не подскажешь? Чего? — он принимается расхаживать туда-сюда по номеру, взвинченный, слушает что-то на том конце провода, явно силясь не перебить, а вот Антона почему-то это всё вообще не трогает. Ну, он главный подозреваемый, его безуспешно ищут, даже в Бразилии поймать не успели, хотя там-то шанс был. Теперь вот награда, логично же. Поднявшись наконец с кровати, Антон озирается, вытягивает руку, приманивая к себе брошенную вчера где попало одежду; Арсений, обернувшись, приоткрывает рот, не издавая ни звука. Пялится. Антон улыбается; посмеиваясь, идёт в ванную, чувствуя на себе прожигающий взгляд. Уже переступив порог, он слышит резкое, возмущённое: — Не волноваться?! Стас, знаешь что… — и, поймав взглядом своё расхристанное, но довольное отражение в зеркале, улыбается шире. Они разберутся. * Антон чувствует себя так, будто напрягаться больше не способен, вообще. Едва договорив с Шеминовым, Арсений уносится куда-то, причитая о «делах» и о «всяких там кризис-менеджерах, тоже мне, решатель проблем»; Антон же вплоть до его возвращения завершает приготовления к ритуалу, отвлекаясь только на самостоятельно прикатившуюся к нему в номер тележку с бранчем. Обет с Арсения он всё-таки снять намерен, желательно — сегодня же. Момент недоверия они проехали быстро; теперь Антон не может избавиться от желания как можно скорее узнать как можно больше. Хотя — ну казалось бы. Что бы там ни было у Арса с Соболевым в прошлом, это вряд ли касается его нынешних проблем, информация никак не должна повлиять. Но Антон помнит, какой у Арсения был взгляд тогда, в путешествии по его воспоминаниям, стоило посмотреть на записку от «Иванова», увидеть его фотографию; Антон может — как своё — почувствовать раздражение, бегущее по Арсу крупной строкой при одном только упоминании Ильи. Антон представить себе не может, что это такое, — не иметь возможности поделиться чем-то серьёзным, — не решить что-то скрывать, а вообще никак, чтобы и рта не открыть. Ему самому ничего такого укрывать никогда даже не приходилось, магия, даже пострадавшая после эпидемии, никогда не была секретом как концепция, а во всём остальном он и вовсе открыт, вроде бы. Рот откроешь — а нужные уши найдутся. У Арсения же такую возможность отняли, и это попросту нечестно. — Ого, — виновник торжества аккуратно приоткрывает дверь, шагает в комнату, с радующим Антона любопытством разглядывая все разложенные на полу элементы ритуала. Собственноручно изготовленные Антоном в прошлом году свечи; кубок с вязковатой жидкой смесью из десятка комплиментарных зелий, растолчённых семян гуараны и парочки куда более доступных трав; ступка с остатком семян; ещё один кубок с водой; иголка на чистом блюдце. Антон уже сидит внутри заранее очерченного круга, нацепив на себя большую часть прихваченных в Россию браслетов и кольца на каждый из пальцев, кроме правого указательного. — Ого, — уже тише повторяет Арсений, стаскивает по примеру Антона ботинки вместе с носками и уже босиком ступает в круг; садится напротив. — А центральная точка где? — Так работа вовнутрь. Центр — это мы, ближе двигайся, — Антон слегка улыбается; последние минут двадцать он пытался настроиться, поэтому разговаривает медленно, растягивает слова. — Что ты там, на всех уже наорал? — Да не орал я, — усмехнувшись, Арсений перебирается в позу лотоса, отзеркаливая Антона, их колени соприкасаются. — Стас сказал не переживать. С завтрашнего дня он на всех возможных ток-шоу начинает менять нарратив, всякие неудобные вопросы. Как минимум, люди прислушаются. Как максимум — удастся сменить состав следствия или вообще дело полностью в международные спецслужбы передать, если как следует всех всполошить. Это он умеет, конечно. — Хорошо-о, — рассеянно отзывается Антон; эфирные игрища и массовые манипуляции его прямо сейчас не очень уже волнуют. — Готов? — Мне что-то делать нужно? — Погасить свет, — Арсений тут же выполняет требуемое, погружая комнату в несколько неестественный сумрак, и Антон кивает на иголку, — и кровь мне дать. Пару капель, не больше. — Ура, ритуалы на крови, — довольно кисло бормочет Арсений, но иголку уже берёт; ровно две капли крови летят с его пальца на подставленный указательный Антона, которым последний, вызвав на самом кончике огонь, поджигает те свечи, что парят на высоте пары сантиметров по периметру круга. — И расслабиться, Арс, — закончив со свечами, Антон ведёт пальцем с остатками чужой крови себе по вискам. — И доверять мне, потому что ты сейчас будешь меня направлять. — Насколько конкретно? — Туда, где заперто, — вздыхает Антон. — Тут ничего сложного, на самом деле, больше от моих сил зависит, но тебе надо привести меня туда, где всё про Илью перекрыто. Потом ничего не делай, вообще. Чистой рукой Антон накидывает на голову капюшон толстовки, дополнительный плюс к концентрации; Арсений следит за ним не без беспокойства: — Ты уже бледнеешь, — тихо говорит он. — Я начинаю думать, что тебе, кроме общих недомоганий, становится хуже при использовании хоть немного серьёзной магии. Эта мысль уже приходила Антону в голову, не раз за последние пару дней. Эта мысль — то, что можно отложить и вернуться потом. * Арсений старательно молчит, когда Антон коротко, но доступно объясняет, что ему поебать, когда там ему становится хуже, а когда нет, потому что ритуал они всё равно проведут; хорошо хоть, не добавляет «через мой труп». У всех детей боевых магов, наверное, в крови это идиотическое упрямство; вместе с тем, Арсений тоже хочет, пускай и эгоистично, чтобы ритуал случился. Было бы здорово при этом не отвлекаться на то, что Антону может стать плохо прямо в процессе, но, услышав повторное требование расслабиться, Арсений подчиняется; закрыв глаза, он привычно очищает разум от всего постороннего. — Глаза ты уже закрыл, — бормочет Антон, подносит что-то к лицу Арсения, не касаясь, продолжает чуть более насмешливо, — теперь открой рот. Слабо фыркнув, Арсений слушается, ловит губами край кубка, выпивает льющуюся из него жидкость, похоже, до последней капли. На вкус — та ещё отборная гадость, но в наступившей тишине слова кажутся явственно лишними, так что Арсений лишь красноречиво кривится, надеясь, что Шастун увидит. — Не самое плохое, что ты мог попробовать, — увидел, ага. — Потом предложу что-нибудь поприятнее… Или ты мне предложишь, блин, кухня ж тут твоя. Короче, сорри. А, и в какой-то момент ты там совсем отключишься. Когда закончим, воду выпей из второго кубка, только сразу и до конца, — Арсений, окончательно замерев, только ухмыляется на едва слышную болтовню Антона, который, судя по всему, одновременно зажигает оставшиеся свечи, перебирает семена из ступки, сбивается затем на совсем неразборчивый шёпот. Длинное заклинание вновь звучит непонятным напевом, Арсению вдруг хочется открыть глаза, подсмотреть, — Антон и впрямь красиво колдует, он не лукавил тогда в хранилище, — но Антон в этот момент берёт его руки в свои, сжимает неожиданно сильно, заканчивает свою бесконечную строчку совсем уже неслышимым словом, и они проваливаются в полную темноту. Антон в его голове — молчаливое, но заметное присутствие, которое оказывается внезапно комфортным, как будто Арсений в гости его к себе позвал с полным намерением предложить остаться на пару недель, — впрочем, так оно, в каком-то смысле, и есть, Антон здесь по взаимному согласию и, судя по всему, нетерпелив. Воспоминаниям, ярче других связанным с Соболевым, уже пара десятков лет, но Арсений ведёт Антона к ним, направляя безошибочно; ему так хочется, чтобы вынужденное молчание поскорее закончилось, что он торопится, и Антон — словно местами с Арсением поменявшись — сдерживает его, заставляя быть осторожнее. Ментальные ритуалы — это не шутки, Арсений знает; они подошли к этому донельзя тривиально, но потенциально негативных исходов так много, что целый вечер можно было бы перечислять. Арсений всё равно знает — надеется — что ничего плохого не произойдёт, знает, надеется… И окончательно теряет сознание. Приходить в себя тяжело, открывать глаза — ещё тяжелее; одной рукой Арсений уже тянется ко второму кубку, а другой — машинально прижимает к себе Антона, свалившегося ему на грудь. Судорожно глотая воду, он оглядывается: все свечи погасли, в номере светло, в голове Арсения будто поселился надоедливый барабанщик, бесконечно стучащий по своим литаврам и тарелкам. Отбросив ненужный кубок в сторону, Арсений облизывает пересохшие всё равно губы, встряхивает Антона за плечи, и тот не приходит в себя. — Вот чтоб тебя, — продолжая пространно чертыхаться, Арсений медленно поднимается, удерживая Антона, садится вместе с ним на кровать. Только теперь он обращает внимание на часы, понимая, что с начала ритуала прошло не менее получаса; и вот что теперь?.. — Антон, — уложив его голову себе на плечо, Арсений прижимает указательный и средний пальцы к виску Шастуна, повторяя себе под нос одно из стандартных послеобморочных заклинаний. Раз, другой, третий, четвёртый. Наконец Антон вскидывается, — так резко, что едва не валится на другой бок, Арсений удерживает его возле себя вовремя, — и хлопает глазами, тянет хрипло: — Фамилия Ильи? — Арсений подвисает, осознавая, что напрочь забыл сейчас, зачем они вообще всё это устраивали; Антон смотрит требовательно, нетерпеливо. — Арс? Илья… — Соболев, — выпаливает Арсений с невозможным облегчением; негромко смеётся от неожиданности. — Соболев, сукин сын. Антон улыбается в ответ; расслабленно хватаясь то за плечи Арсения, то за руки, перебирается ему за спину, вытягивается на кровати спиной к стене, тянет Арсения к себе. — Воды дать? Ты отключился. — Нет, не надо ничего… Дай мне секунду, — Антон не звучит и не выглядит хоть сколько-нибудь обеспокоенным; Арсению пора, наверное, привыкнуть, что беспокоиться здесь только он один умеет. — Или минуту. Две. Иди сюда уже. — Это нормально вообще? Или из-за проклятия? — нахмурившись, Арсений ложится всё-таки рядом, на боку, локтём подпирает голову и тянет другую руку вперёд, сбрасывая с Антона капюшон, скрывавший едва ли не половину лица. — Не знаю, — честно отвечает Антон, устало жмурится под прикосновениями, пока Арсений убирает ему со лба упавшую чёлку, большим пальцем ведёт по брови. — Вышло дольше, чем я думал. Это как, знаешь, как огромный навесной замок на двери, а у тебя нет ключа. И вот ты долбишься, долбишься, срываешь его, не поддаётся… — Спасибо, — перебивает его Арсений, не в силах сдерживаться; слова, не скреплённые больше обетом, готовы теперь вырваться из него самостоятельно, но Арсений сам себе не позволяет. Успеется. — Не за что, — лениво тянет Антон, совсем уже расслабленный, поплывший пуще, чем минувшей ночью; Арсению интересно, всегда ли он так выглядит после сложных ритуалов, или это сегодня так повезло. — Без тебя бы не вышло, дурачина, — не обращая внимания на барабанщика, не унимающегося в голове, Арсений переворачивается на спину, Антон двигается к нему уже самостоятельно, в конце концов едва ли не полностью ложится сверху, уткнувшись носом в шею; он как кот, которому вдруг вздумалось ластиться, царапает короткими ногтями плечо Арсения под футболкой и жмётся ближе в каком-то полусне. — Без твоей магии… Без твоих мозгов. Антон сипло смеётся, слабо отмахивается, но не спорит, к счастью; они оба понимают, почему Арсений не избавился от обета раньше, не считая возможности напрямую о нём сообщить. Чтобы вывести нужный ритуал, мало быть сильным магом и покопаться в подходящих книжках; необходимо знать и понимать, что именно искать, какие магические комбинации добавлять, как всё это приспособить под индивидуальную ситуацию, используя телепатию Арсения без рисков в виде лишних последствий. Когда-то у Арсения было достаточно друзей, способных примерно на то же самое, но их давно уже нет в живых. Зато вот — Антон есть. Живой, задремавший, тихо сопящий ему в шею. Арсений, подняв взгляд, победно улыбается равнодушному потолку.