между руин

Паша изводит самого себя беспокойством с тех самых пор, как портал подружки Арса отправил его обратно в Нью-Йорк, и дело даже не в том, что поводов для переживаний — таких весомых — у него давно уже не случалось. Дело в Антоне; Паша наконец осознаёт, что сам создал такую ситуацию, где долгие годы для него только один-единственный человек являлся близким, — он Шастуна вырастил, выпестовал, можно сказать, куда больше времени с ним провёл, чем родители, — продолжал считать его единственным ближайшим другом, даже когда Антон в Штатах отсутствовал годами. И вот теперь этот один-единственный человек очень даже может умереть, оставляя Пашу… с чем, интересно? На ум, каждый раз при приближении этого витка размышлений, не к месту приходит Арс и его грёбаные подначки, но Паша очень старается не реагировать; больно велика честь. Нет уж. Он найдёт упоминание этого непонятного проклятия хоть где-нибудь, Шаст вылечится, его оправдают, и всё вернётся на круги своя. Паша почему-то не вполне уже уверен, что такое «на круги своя» и хочет ли он к нему возвращаться; неуверенность эта бесит его настолько, что первые сутки после визита в Москву он носа не высовывает из личной библиотеки, а затем из той, что насобирал за годы путешествий Шастун. Аналитическая работа — совсем не Пашина стезя, вот ни разу, — копаться в книжках, будучи вооружённым сплошными неизвестными вместо хоть чего-то определённого, ему не нравится, но хрена с два он в этом вопросе будет полагаться на одного только Попова. Тому, может, на Шаста почему-то и не похуй, даже если его гостеприимную магию не брать в расчёт, но справится ли он лучше и быстрее? Вряд ли. Попову дохера уже лет, но Паша уверен, что как был он балбесом летящим, так и остался. Так что Паша ищет; вернувшись утром понедельника из Индии с очередным не без труда добытым фолиантом в рюкзаке, он торопится на занятие с малявками-магами. Отменить, наверное, стоило бы, время не резиновое, но чувствовать себя бесполезным Паше уже поднадоело, а дети все-таки его слушаются. Гораздо лучше, чем древние книги, посвящённые сложным проклятиям. Да и ведёт он эти уроки всего два раза в неделю, если не считать ещё сваленной теперь на Пашу субботы, ранее отведённой Шасту; сходит, проведёт, не развалится. * — Павел Алексеевич! — спустя полчаса с начала урока восклицает Юля, вертлявая десятилетка с поразительной родословной и ещё более поразительными способностями к стихийной магии. Она, вообще-то, Джулия, но Паше позволяет называть себя как угодно. Очнувшись от безрадостных дум о том, кто из его ныне живущих знакомых потенциально способен помочь с проблемой Антохи, Паша вскидывает брови: — Чего тебе, мелкая? — А у вас все в порядке? — Конечно, почему ты спрашиваешь? — А вы, — Юля скрещивает руки на груди, очень по-взрослому, и смотрит на Пашу так, будто что-то про него знает. Это нервирует больше, чем умиляет, — уже минут десять как на русский перешли. А обычно на английском ведёте. Ёбаный стыд. — А какого хера, — осознав претензию, Паша подавляет желание треснуть себя по лбу и обводит взглядом сидящих перед ним полукругом ребят, до этого занятых импровизированным тестом, который Паша им выдал исключительно для того, чтобы отдохнуть минут пять самому, — какого, то есть, чёрта меня не прервал никто? — А мы все русский понимаем, — небрежно пожимает плечами пятнадцатилетний Джек, которого родители зачем-то зовут трудным подростком. Паша бы его назвал гением, но Пашу не спрашивают обычно, да и нечего пацану самооценку раньше времени задирать до небес. — И вы сегодня такой серьёзный, чё вас волновать зря? Паша не знает, смеяться ему или плакать; с другой стороны, из него, похоже, нормальный учитель вышел? Момент чувствуется отчего-то значительным, как будто Паша, впервые за долгое время, что-то сделал правильно. — Умники, — в конце концов ухмыляется он, вызывая череду смешков. — Я могу на китайском продолжить, будете знать. — А мы и китайский знаем, — безмятежно улыбается Джек. — А в вашем детстве детей разным языкам не учили? — Прекращайте заставлять меня чувствовать себя старым, ребятня. — Но, — Юля недоумённо хмурится, — вы же и есть старый? Туше. — Старый и очень-очень справедливый, — Паша улыбается, как ему кажется, впервые за день, — так что, раз вы все болтаете, значит, с тестами закончили, сдавайте. Заклинание все помнят? Нестройным хором ребята соглашаются, затем отправляют листки Паше на стол; можно было бы проводить тесты онлайн, как во всех обычных школах, конечно же, но толку — если есть повод лишний раз потренироваться в самом простом волшебстве? Лица у детей мигом становятся серьёзными, сосредоточенными; с переменным успехом, но каждому из них в итоге удаётся без помощи рук перенести свои бланки ответов в одну неровную стопку рядом с Пашей. — Молодцы, — хлопнув в ладоши, Паша переходит всё-таки обратно на английский. — Так, окей, давайте вернёмся на рабочий язык, вы не виноваты, что я отвлёкся. И давайте сегодня от теории, что ли, отдохнём. Может, о чём-то поговорить хотите. Ещё одна местная активистка, Лидия, заправляет за ухо прядь окрашенных в кислотно-зелёный цвет волос и вытягивает руку вверх; дождавшись кивка, выпаливает: — У меня вопрос. — Давай. — Нам Антон недавно рассказывал, что раньше везде были специальные школы, для таких, ну, как мы. Магические школы. А почему сейчас такую не сделают? — Вас всё ещё слишком мало, Лидс, — пожимает плечами Паша. — А взрослых магов, которые в состоянии и, главное, готовы чему-то учить, тоже не очень много. Вот и получается теперь — везде своими силами. — Но хотя бы одну! — мелкая явно воодушевляется, поняв, что её вопрос не списывают со счетов. — Если бы всех учеников объединить, и всех взрослых учителей, как раз бы одна школа вышла? Нет? Девчонка попала в точку — даже не представляет, наверное, как. Когда идея хотя бы набирать небольшие классы только начинала витать в воздухе, лет двадцать пять назад, Паша лично с таким предложением выступал; его тогда мало кто поддержал, — речь шла о том, чтобы оторвать и без того напуганную школоту ещё и от родных домов, заперев в гипотетическом интернате, сама концепция которого была тогда, да и остаётся, неприемлемой для большинства родителей, обеспокоенных, для начала, самим наличием магии в своих детях, — да и маги, которые соглашались обучать, противились идее затраты на эту затею большего количества времени. С тех пор количество родившихся магов возросло, но в общественных настроениях не то чтобы многое поменялось, Паша и надежд никаких не питал; вот только теперь вопрос любопытной Лидии заставляет шестерёнки в его голове крутиться с утроенной силой. А почему бы ещё раз не попробовать?.. — Знаешь что, — говорит он, сводя на нет перешёптывания, спровоцированные его задумчивым молчанием. — Это неплохая идея, правда. Мы когда-то пытались её развить, не получилось, но… Ничего не обещаю, — Паша тут же выставляет руку ладонью вперёд, заметив общее оживление, — не могу обещать, ребятки. Но эту тему я потом с остальными подниму. Ещё вопросы? Проблемы, может, у кого? Вещайте, пока я добрый. Проблемы здесь есть у всех. Ещё одна причина, почему общемировая магическая школа, — хотя бы одна, открыли же одну пока что магическую тюрьму взамен всех, что когда-то существовали, так откройте, суки, и место, где дети могли бы учиться и потом не попадать за решётку, — должна бы существовать: проблемы у этих ребят настолько разные, что Паша при всём желании не смог бы помочь одинаково хорошо. Он действительно немолод даже по магическим меркам, справедлив, мудр и далее по списку, но перечень его компетенций всё-таки ограничен. Вот и теперь, помявшись, голос подаёт Джордж; он ровесник Джека, но скромнее в два раза и скрытнее — во столько же, и Паша заранее готовится к худшему. — Ну не прям проблема, — пацан продолжает мяться, зажёвывая окончание фразы, как будто его здесь кто-то поругает, — но такое… Короче, один чувак в моей школе, мы вместе ходим на углублённую математику, он влюбился в другого парня, тоже с математики… Паша не перебивает только потому, что это не праздные сплетни; Джордж — эмпат. Эмпатия — его талант, его родное, — не только привычный способ колдовства, как у Попова, чья магия в общем и целом построена на эмоциональной составляющей, — для Джорджа это основная суть, то, без чего существовать нельзя, и тему такую он поднял наверняка не потому, что этот его одноклассник своими любовными драмами поделился вербально; подтверждая догадки, подросток продолжает: — Ну и я же чувствую. Он так сильно, походу, втрескался, что я на математике половину урока пропускаю. Чё вы ржёте все? Знаете, как отвлекает, блин? Оно через меня как будто всё проходит, я как бы знаю, что сам ни в кого не влюбился, но когда там в классе сижу — это нереально вообще. Вот мне что с этим делать? Он смотрит на Пашу с бескрайней надеждой; когда-то, обременённый куда более серьёзными проблемами, на Пашу так же смотрел Шастун. Но Антону Паша много чем мог помочь, — а сейчас вот что прикажете делать, Павел Алексеевич, великий педагог? Вздохнув, он вытягивает ноги, удобнее устраиваясь на своём кресле-мешке, неотличимом от тех, что заняты собравшимися детьми. — Проблемка, конечно. Мы же говорили с тобой про блоки, помнишь? — Да, но тут перестало помогать, — Джордж хмуро глядит исподлобья. — Я уж думал поговорить с ним, но меня ж пошлют. Куда я полезу, там и без меня полный атас. — Говорить не надо, — тут же кивает Паша, — и правда пошлют, и правильно сделают, я бы тоже послал, — добившись пары ухмылок от ребят, он подаётся немного вперёд, сосредотачиваясь на пацане. — Давай на блоках остановимся, — ага, легко сказать. Всё основополагающее, что знал, Паша уже давным-давно этому классу выдал, пора импровизировать. — У меня один есть знакомый, он эмпат. Ему это дело более подконтрольно, чем тебе, но это неважно. В общем, он однажды сказал, что способ отвлечения может быть сравним с тем, как вы телепатические щиты выставляете, совсем простые… вот, некоторые уже соображают, о чём я говорю, да… Что-то однообразное и навязчивое. Только в случае с телепатией вы можете выбрать прилипчивый мотивчик какой-нибудь, чтобы в голове всё время крутился, или стих, сами уже знаете. А тут лучше подобрать нечто, эмоционально к тебе привязанное. Может, хорошее воспоминание, которое эмоции вызывает, — Джордж всё ещё хмурится, ниже опускает козырёк кепки; Паша представляет, о чём он думает, поэтому продолжает, не давая вставить слова: — А чтобы его быстрее найти, сделай себе какую-нибудь привязку ещё проще. То есть, вот давай придумаем… Абстрактное такое счастливое воспоминание: ты гулял с какой-то девчонкой по полю, там цветы росли. Тебе на том поле было хорошо, ты был счастлив, и там цветами пахло. И если бы ты потом в жизни этот запах встретил, то подсознательно вернулся бы в то место, так всегда происходит, даже если не всегда замечаешь. А чтобы быстрее в то состояние вернуться — можно носить с собой, да чёрт его знает, хоть флакон с духами цветочными, хоть вообще цветок зачарованный, лишь бы пахло так, как надо. Это как пример, понял? Твой личный отвлекающий манёвр. Чужую эмоцию перебиваешь своей и стабилизируешься. Джордж, склонив голову к плечу, отчаянно и до смешного очевидно переваривает информацию; наконец, кивает сам себе, смотрит немного спокойнее: — Вроде понял. Попробую. А этот эмпат — он живой? В смысле, извините, если что, ну. С ним познакомиться можно? Как его зовут? — и опять эта хренова надежда во взгляде. Вот стоило же Попова упомянуть на свою голову; Паша машинально усмехается: — Хочешь мудрости понабраться? — Было бы полезно, наверное? — с меньшей уверенностью отвечает Джордж. — Я имею в виду, я эмпатов-то других никогда не встречал… Парень ещё не заканчивает фразу, а Паша уже себя корит; ну в самом деле, бля, чего ему стоит засунуть свои заёбы куда подальше? Мальчишка тут реально страдает, изолированный от того, чего самому Паше когда-то хватало сполна, — да, собравшиеся в этом классе дети похожи хотя бы в том, что магически одарены, но, — магия слишком индивидуальна, чтобы этого было достаточно. Перед Пашей — ребёнок ещё совсем, запутавшийся ребёнок, ещё и возраст проблемный, ему бы кого-то, кто мог направить как следует, объяснить то, что другие никогда не смогли бы даже попытаться сформулировать; у Джорджа к тому же и намёки на телепатию проклёвываются, его бы, действительно, Арсу в руки — и вперёд к победам. Да хоть к чему-то правильному; верному. Чёрт, может, свести их, и правда? — Мы с ним редко видимся, — выдаёт Паша относительную истину, надеясь, что дети не начнут подсказывать старичку, что для общения с человеком видеть его не обязательно, — но я его обязательно спрошу, окей? Его зовут Арс. — Окей, — Джордж быстро кивает, нервно потирает обтянутое джинсами колено. — Спасибо. * В Индию всё-таки не зря смотался, хоть и пришлось для этого дёргать приятеля-портальщика, отрывая от семейного отдыха в потеплевшей Испании; хоть и фолиант, полученный от старого мастера симпатической магии, ничего не желающего иметь с современным миром, потребовалось сразу после занятия с мелкими магами перелопатить едва ли не целиком. Паша чувствует себя выжатым как лимон, но вместе с тем, — уставившись на нужную страницу, которую получилось наконец расшифровать, — он горд собой так, как давно уже не был. Ему понадобилось приложить массу усилий, чтобы во время поиска оперировать ощущениями, которые он поймал во время обследования Шастуна — но иначе бы и не вышло ничего; попробуй, бля, найди всего одно проклятие лишь по описанию «оно было на ноже и у парня теперь слабость», одно, а не сразу тысячу. Но Паша целитель, и опыт у него в запасе, и магия, а потому — свои преимущества имеются; он вчитывается в столетиями назад чьей-то рукой выписанные строки, замороженные на странице книги до скончания веков, и гордость забывается, сменяясь нервным беспокойством. Потому что… ну да. Чего там Попов боялся? Что это смертельно? Смертельно. И совсем не скоротечно, — Паша думает, что это, пожалуй, ещё хуже, — если верить тому, что он прочитал, то умирает проклятый годами, а неосторожные попытки вылечить человека одновременно ухудшают состояние и продлевают срок. Паша немедленно вспоминает объяснения Попова о том, сколькими способами он тогда пытался привести Шаста в чувство; прикидывает, сколько уже раз Шаст самостоятельно успел глотнуть какое-нибудь на первый взгляд безобидное укрепляющее, которого ему в нынешнем состоянии пить категорически нельзя. Вообще никаких зелий, по-хорошему, теперь нельзя. И ведь планировал, сука, правда — годами; склизкое варево, которое в комбинации со связкой заклинаний и даёт это самое проклятие, должно было настаиваться грёбаных десять лет. Соболев ждал десять лет — даром что времени попусту не терял — и дождался, мразь; Пашу, впрочем, беспокоит уже не это. Первая его мысль — позвонить Попову, рассказать всё, что выяснил, и попросить Антону как можно дольше ничего не говорить. Раздражающе фаталистическая натура друга Паше знакома, и он опасается, что Шастун может раньше времени опустить руки; да и кому захочется слышать напрямую, что ты действительно умираешь, что срок твоей жизни многократно теперь ограничен, и приятного в оставшихся годах будет мало? Это напоминает Паше те далёкие времена, когда ещё не побеждены были СПИД и рак; он работал в хосписах в разные периоды своей жизни и прекрасно помнит этих людей, глаза их помнит. Отчаяние. Но звонок Попову — мысль дебильная, пусть и заманчивая; Шасту уже слишком давно не шестнадцать, он имеет право знать, что с ним происходит, и не оставаться в той стороне. Тем более, что помощь, — судя по тем абзацам, что в добытой Пашей книге относятся к противоядию, — пригодится абсолютно вся. И Антона, и Попова… да чёрт, и Пашина тоже. Он вдруг понимает, что разговоров через океан недостаточно, не может он в стороне оставаться; отгоняя от себя мысли о том, что с текущим состоянием его магии вклад в дело будет не так уж и велик, Паша начинает собирать сумку. Следующие занятия с детьми у него только в конце недели; в Нью-Йорке ему делать нечего. * Он летит в Москву, как все обычные люди, — благо, за столетия, прожитые Пашей, длительность трансатлантического полёта успела существенно сократиться, — и звонит Попову уже на выходе из недавно, судя по всему, построенного терминала Шереметьево-5. Можно было добраться и быстрее, но тревожить Антона на предмет телепортации — всё равно что собственной рукой его подписывать на новый приступ боли; вторым вариантом был Тим со своими порталами, но Паша его уже с визитом в Индию успел потревожить. Да и криминальный статус Антохи — та ещё проблема; Паша доверяет Родригезу настолько, насколько разумный человек в принципе может доверять Родригезу, но циничная мысль о том, что времени полно, и Шастун умирает не завтра, выигрывает перед желанием поспешить и рискнуть. — Я в Москве, — сообщает Паша в ответ на недоумённое тихое «алло?». — Ничего себе, уже соскучился? Так быстро? Неужели по мне? — Так, Попов, — обрывает его Паша, поправляя лямку дорожной сумки на плече, и закуривает, отходя в сторону от главного выхода, — не нарывайся. — Ладно, не буду, — Попов тянет обиженным, нарочито-детским голосом; это бесит. Паша сам не дурак поржать, конечно, но у них там, бля, что? Хорошо всё? Ничего не беспокоит? — Паш, не молчи, ты сам позвонил. Ну, окей, это справедливо, наверное. Паша не давал поводов облегчать себе жизнь. — Адрес давай. — Ты и так должен быть способен найти хостел, нет? — Я был способен, когда твой отец был жив. А теперь — нет; после смены владельца Пашин условный бессрочный пропуск в хостел словно обнулился, хоть он и не подозревал об этом до сегодняшнего дня. Если бы всё было так просто, он бы здесь сейчас не стоял. — Пересечение Большой Семёновской и Туристской. Дойдёшь до перекрёстка — свистни, избушка к лесу задом повернётся, к тебе передом, — наконец отвечает Арсений; Паша практически может слышать его мерзкую улыбочку. — Арс, ещё раз говорю, заканчивай. Я не просто в гости приехал, это непонятно? Всегда знал, что ты туповат. — Вот сразу начинаешь, — вздыхает Арсений, говорит всё ещё тихо почему-то. — Чего ты шепчешь? — Антон спит, — следующую секунду Попов, видимо, тратит на то, чтобы подумать, а Паша — на то, чтобы вспомнить, что приземлился он чуть позже полуночи по местному времени. Яркий искусственный свет на всей территории аэропорта как-то не наталкивал его раньше на эту мысль. — Так, дай подумать… На Красную площадь двигайся. — Ты свою таверну посреди площади выставил? Очередь ещё не выстроилась? — На саму площадь можешь не выходить, — беспечно продолжает Попов. — Значит, пойдёшь по Ильинке мимо ГУМа, там сориентируешься, хостел сам выскочит, я тебе обратно доступ дам, сейчас поковыряюсь. Перемещаться никуда не могу, извиняйте, тут постоялец должен с минуты на минуту заскочить, судя по всему, а потом ещё гостья. Хорошо? — Потрясающе, — ехидно отзывается Паша на волне вредности, не вслушиваясь в лишнюю информацию про каких-то там посторонних людей. — Жди. * ГУМ теперь — совсем уже и не ГУМ, а филиал одного из самых крупных российских музеев, но Паша в какой-то степени рад, что они с Арсением достаточно близки по возрасту, чтобы старые места называть привычными именами, — так проще ориентироваться. На нужной улице он оказывается в рекордные сроки; пройдя мимо ГУМа, замечает поворот в тупик, которого раньше здесь определённо не было. Вот и отлично. Неприятно знакомое здание хостела маячит перед глазами, стоит повернуться; раздражённо хмыкнув, Паша закуривает, не спешит подходить. В тупичке, конечно, тоже не очень интересно — вообще ничего тут нет, хостел словно зажат между двумя соседними зданиями, как в последний момент воплощённая задумка сумасшедшего архитектора, который в голове Паши выглядит очень похожим на Попова; но заходить не хочется абсолютно. Это место… Паше просто хочется отмотать время назад и выдумать какой-нибудь план, который заставил бы Арсения никогда не принимать это своё так называемое наследие, выбрать после эпидемии любое другое занятие. Мир огромный, магов тогда стало мало, — живи, блин, не хочу, — зачем он сохранил всё так, как есть, хренов творческий новатор? Абсолютно так, как есть, до изнеможения; хостел выглядит ровно так, каким Паша его всегда знал, снаружи и изнутри, хотя вся Москва уже сто раз поменялась. Он ценил раньше такие вещи, остающиеся вне времени и пространства, но — не сейчас. От нового витка безрадостных воспоминаний Пашу спасает цокот каблуков за спиной; резко обернувшись, он как раз застаёт появление в несуществующем на карте тупике целеустремлённо торопящейся прямо к нему незнакомки. Ну, то есть, не прямо к нему, а немного мимо, — обогнав Пашу шага на два, девушка вдруг замирает на месте и оборачивается, — поняла, наверное, что хостел видит не она одна. В следующее же мгновение взгляд незнакомки меняется: она присматривается к нему, — внимательно и с любопытством, — воздух даже носом втягивает, ну-ка, интересно, — и, вскинув брови, улыбается вдруг. Улыбается так, что Паша зависает немного с поднесённой к губам сигаретой, забыв об очередной затяжке. — Привет, — спокойно говорит девушка, непринуждённо облизывается, каким-то образом не потревожив слой тёмно-красной помады, и Паша ещё не видит клыков, но уже знает, что перед ним — вампир. Так же, как она, должно быть, успела признать в нём мага. — У тебя сейчас пепел упадёт. — Да пускай падает, — моргнув, Паша расправляет плечи, быстро машет в сторону, избавляясь от сигареты. — Я Павел. — Я Ляйсан, очень приятно, — она протягивает руку для рукопожатия, но Паша устоять не может, застарелые инстинкты мигом берут в нём верх; легко пожав пальцы вампирши, он склоняется немного, целует тыльную сторону её ладони, и девушка смеётся; голос у неё довольно низкий, смех — мелодичный, Паша такого ещё не слышал. Может быть, ему кажется. — Ты — маг, да? — в ответ на его удивлённый взгляд Ляйсан снова смеётся, слегка разводит руками, как бы извиняясь. — Не могла не спросить. Я всего пару лет во всём этом. Чуть больше трёх. — В чём — этом? — В магических… — она щёлкает пальцами, подбирая слово; Паша останавливает взгляд сначала на длинных накрашенных ногтях, затем — на чёрном платье чуть выше колена, которое сидит на Ляйсан как вторая кожа; надо же, в тупике у Ильинки тоже может быть интересно, наконец. — В магических делах, скажем так? Каждый раз радуюсь, когда ещё кого-то непохожего на других встречаю. — Там-то их полно, — Паша кивает в сторону хостела, и Ляйсан тут же кивает: — Да-да, ты ведь тоже туда? — получив ответный кивок, она первой устремляется в сторону крыльца, не переставая говорить. — Погостить? Или ты друг Арса? Что-то среднее. — По делам, — максимально откровенно для сложившейся ситуации отвечает Паша, моментально ловит на себе взгляд задумчиво прищуренных глаз. — Что-то не так? — Пока не пойму, — легко пожимает плечами Ляйсан; догнав её, Паша открывает дверь, пропуская девушку вперёд. — Знаешь, оказалось, что у вампиров неплохой нюх на чужие эмоции. Лучше бы только на них, конечно, а то, — обернувшись через плечо, она быстро улыбается. Есть в этом что-то магическое — по крайней мере, Паше тут же кажется, что никаких чужих голосов в заполненном постояльцами баре не существует, — в этом тупике не очень приятно пахло. — Окей?.. Замедлив шаг на полпути к барной стойке, за которой Паша успел уже увидеть Попова, Ляйсан вновь смотрит на Пашу слишком внимательно. — Ты грустный, — без обиняков говорит она, спешит добавить: — Это, конечно же, не моё дело. Но мне жаль. Паша терпеть не может, когда люди бьют прямо в цель, хотя на самом деле представления не имеют, о чём говорят, — по сути ведь чушь несут, нет их заслуги в том, что они умудрились что-то угадать, раз в год и палка стреляет, — но он не может испытывать ничего плохого к девушке, которая явно ему самому ничего плохого не желает. К этой вот девушке. Поэтому он просто говорит: — Спасибо. — Всё будет хорошо. Правда, — одарив его очередной улыбкой, Ляйсан уже спешит навстречу Арсению, распахнувшему руки для объятий. — Арс! Как я рада! — Столько времени на островах провела, а всё равно не загорела, — смеющийся голос Попова бьёт по ушам; покачав головой, Паша подходит ближе, садится на свободный барный стул. — Как же так, Лясь? — Ой, прекрати. — Познакомились уже? — Арсений оказывается совсем рядом; Ляйсан, обойдя его, прислоняется к барной стойке, опираясь на неё локтями, и подаётся вперёд, разглядывая выставленные рядами бутылки. — Можно сказать, — бросив последний взгляд на Ляйсан, Паша сосредотачивается наконец на том, зачем приехать. — Как Антон? — Спит, — быстро отвечает Попов, закусывает губу. — Вообще-то, давно уже. — Не понял. — Ну, не совсем, он не спящая красавица, хотя… В общем, днём мы проводили ритуал. Он проводил, от обета меня избавлял. Ого. — Избавил? — А как же, — Арсений улыбается с непонятной гордостью. — Отключился под конец, но он мне сказал, что это нормально должно быть, ритуал сложный. Но потом он отрубился — и вот не просыпался ещё. Я хотел его растолкать поначалу, но это не обморок всё-таки, он действительно заснул, так что, может, пускай? — Пускай, конечно, — вкрадчиво начинает Паша, — к нему никаких пока претензий. А к тебе вот есть, помощник херов. Арсений округляет глаза, явно поняв, о чём речь: — Я его не заставлял. Он сам захотел и очень настаивал. — Но и не препятствовал. — Ты попробуй, — фыркает Арсений, — попрепятствуй. Шпале этой целеустремлённой, иди вот и сам попробуй. И потом, нигде не написано, что ему много колдовать нельзя, и… — А вот и написано, Попов, — перебивает Паша, похлопывает ладонью по сумке, которую уместил на коленях. — Я тебе книгу интересную принёс, для лёгкого чтения. И поговорить надо. — Сейчас, — подняв вверх указательный палец, Арсений огибает барную стойку, — а то Ляйсан тут заскучала, я ей вина налью и поговорим. — Я постараюсь не подслушивать, — успевшая усесться неподалёку Ляйсан аккуратно закидывает ногу на ногу и усмехается. — Но не обещаю, иногда не получается. — Ничего, — отмахивается Попов, откупоривает бутылку. — Извини, что не могу уделить тебе максимум внимания, но советую позвонить Позову, он в Москве, будет очень тебе рад. — Обязательно, — приняв из рук Арсения бокал, Ляйсан разворачивается вполоборота, неторопливо оглядывает бар; поймав её взгляд на себе, Паша подмигивает, получает в ответ улыбку. Хоть что-то хорошее в этом месте. * Арсений не выглядит слишком впечатлённым полученной о проклятии информацией; разочарованным и расстроенным — да, но не особенно удивлённым. — Я уже думал об этом, — поморщившись, он скрещивает руки на груди, садится глубже, словно пытаясь забиться в угловой диван за одним из самых отдалённых столов, выбранном Пашей. — И о том, что сложного колдовства ему лучше избегать, и о том, что это будет медленно… Соболев хотел наверняка, чтобы Антон к этому времени уже в камере неторопливо гнил, так? — Получается, так, — Паша поднимает брови. — Обет и правда сняли, я смотрю. — Что за манера сомневаться в моих словах, — Попов закатывает глаза. — Так, давай лучше про то, как снять проклятие, я не понимаю ни черта. Нам нужен зельевар? — Желательно опытный, — быстро кивает Паша. — И не болтливый. И имеющий доступ к ряду ингредиентов, которые я вообще не ебу сейчас, как достать, — он подталкивает ближе к Арсению книгу, раскрытую на нужной странице, стучит пальцем по последнему абзацу. — В моём понимании их вообще уже не существует, но я не спец, чтобы разбираться в заменителях. Это что касается зелья. В самом проклятии было две составляющих, в его отмене — тоже две. Поэтому для ритуала ещё нужно как минимум три мага, один из них — молодой, на пике активности, чтобы по силе выдержать, и желательно, — он поднимает взгляд на Попова, — чтобы кто-то был телепатом, потому что по описанию это полный пиздец. — Сойду за телепата, — Арсений проводит ладонями по лицу. — Оксана сойдёт за молодую и активную… Оксана — это девочка, которая тебя сюда провожала в тот раз. — Помню. — Вот и отлично, — усмехается Арсений. — Три, говоришь? Третьим будешь? — Я бы тебе высказал за идиотизм вопроса, умник, но, — Паше приходится без всякой охоты признать, — во мне сейчас и половины нужной магии не живёт, помнишь? — Может, вернётся, — Арсений жмёт плечами так деланно-беспечно, что Паше очень хочется его треснуть. — На крайний случай, будешь просто координировать через кого-то другого. Но я бы как можно меньше посторонних людей хотел вмешивать. — Да понятное дело. Перелистнув страницу, Попов хмурится: — Это что ещё?.. Предварительная подготовка? Блин, какой мудак это проклятие выдумал? — Один восточный злодейчик, — ухмыляется Паша. — Чтоб скучно не жилось. — Ага, а нам теперь расхлёбывай. Тут написано — месяц? Я правильно понимаю? — Двадцать семь дней. — Грёбаный месяц! — Скажи спасибо, что не десять лет, — огрызается Паша. — А то Антошка был бы не жилец. За его спиной раздаётся хрипловатое: — Чё? Увлечённые разговором, они даже не заметили подошедшего Шастуна; тот, медленно шевеля конечностями, подходит ближе, падает на диван возле Арсения, смотрит на Пашу с сонным любопытством. — Паш, а ты чего тут? Нашёл уже что-то? Паша наблюдает за ними, как за спектаклем, в который не вовлечён: как Антон придвигается к Арсу вплотную; как Арс закидывает руку ему на плечо, прикрывает глаза на секунду, — раньше он так делал, когда проверял чьё-то состояние, — и вглядывается в лицо; как Антон слегка улыбается ему, успокаивающе, ничего толком не говоря. — Ага, — Паше нехарактерно неловко отвечать; он бессмысленно чувствует, будто нарушает момент. — К сожалению.