между руин

Антон спит тяжёлым, беспокойным сном, и Арсению стоит великих волевых усилий не рвануть наверх прямо из бара; удерживает его только то, что одним своим присутствием он Шастуну легче не сделает, да ещё — насмешливо-понимающий взгляд Эда, нацепившего на нос чужие прозрачные очки, — как будто недоделанный ретро-учёный, — успевшие в какой-то момент вновь войти в моду. — Я чё думаю, Арс, — сипит Скруджи, мельком оглядываясь на опустевший под утро зал бара. — Ты дольше живёшь и лучше знаешь. Такая подводка напрягает Арсения пуще прежнего; Эд редко вслух признаёт в нём силу и авторитет, а значит, дальнейшие слова ничего хорошего не подразумевают. Он, тем не менее, неизбежно вздыхает: — Я самый умный и самый лучший, Эд, в чём вопрос? Скруджи хмыкает, криво ухмыляется, подпирает подбородок кулаком: — Тюрьму восстановили в том же виде, в каком она раньше существовала, так? Древняя магия и всё остальное? — Да, и? — Обожаю твою вежливость, брат, — Эд ухмыляется шире. — Знаешь, о чём я думаю, и всё равно спрашиваешь. — Допустим, не знаю, — Арсений поджимает губы; всё его существо, независимо от доводов разума, тянется на пару этажей выше, туда, где Антон ворочается, путаясь в одеялах. Сосредоточенности для полноценной телепатии в Арсении сейчас попросту нет, и Эд знает его достаточно хорошо, чтобы это прекрасно видеть. А видел бы это отец Арсения — лично проклял бы на месте. Он всегда повторял: сын, голову не теряй. И сам своих советов толком не слушал, и Арсения не доучил. — Ну конечно. Короче. Если вдруг что — у нас будет шанс разъебать тамошнюю охрану? — Ты посадил туда достаточно народа в своё время, — Арсений вскидывает брови, — не в ту, что восстановили, но в такую же. Эд, ты прекрасно знаешь, что, даже если убрать ту охрану, что ходит, колдует и дышит, останется сама суть магии в стенах. Те, кто восстанавливал тюрьму сейчас, жизни на это положили, отдали всё до капли во имя порядка. — Порядка, — выплёвывает Эд почти с ненавистью; потирает бритый затылок. — Иллюзии порядка, хорошо. Во имя хоть какого-то весомого наказания для тех из нас, кто выжил, но не сохранил остатки мозгов. Ты понимаешь, о чём я, и мне…. — поджав губы, Арсений коротким заклинанием отправляет последнюю партию грязной посуды и мусора со столов на положенные места; Эд не ведёт и бровью, лишь тяжелее наваливаясь на барную стойку. — Мне не нравится этот разговор. — Я реалист и всегда был. Ты, кстати, тоже, Арс. Готовиться надо к худшему. — Нет. — Он слепнет, — резко перебивает возникшие было возражения Скруджи; по-собачьи скалится, будто специально — да точно специально — не обращая внимания на злой блеск в глазах Арсения. — Он слепнет, теряет физические силы и скоро совсем не сможет колдовать. — А я-то всё думал, зачем это мы работаем над снятием проклятия. — Осталась едва ли неделя. И у нас ничего не выйдет. Арсений вздрагивает, — потому что Эд говорит это совершенно трезвым, осмысленным голосом, низким, злым, безнадёжным, — потому что на лице у Эда написано то чувство, которое Арсений каждый раз, завидев, старается отрицать; которое не объяснил чуть больше недели назад Шасту после рассказа Эда про Дану; которое слишком знакомо ему самому, пусть и не в вариации Скруджи. Эд готов умереть. Более того — он совершенно не против. Арсений в который раз за последний месяц чувствует себя потрясающе беспомощным; Соболев наверняка бы порадовался, если бы знал. — Ясновидящий среди нас, надо думать, не ты. — Но и не ты, — парирует Эд, стукнув костяшками пальцев по барной стойке. — И я провёл с Волей достаточно времени и подготовительных ритуалов, чтобы… — Нет. — …чтобы не быть голословным, Арсений, — с нажимом заканчивает Эд. — Я готовлюсь буквально к тому, чтобы быть Пашиным проводником, перенимаю то, что он со мной делит, неужели ты думаешь, что мой взгляд в будущее — пустой? Арсений ничего об этом не думает; не хочет думать. Ему слишком много лет, чтобы настолько безрассудно плевать на печальную логику и не менее печальные факты, но он думает об Антоне, — Антоне, который прямо сейчас видит очередной мутный кошмар, — и никакая логика этому не подвластна. Скруджи говорит, что у них не получится, но вместо этих слов Арсений слышит лишь неразличимый шум; препятствие, которое придумали другие, чтобы сбить его — их с Антоном — с толку. Арсению слишком много лет, и он, в конце концов, знает: предписанное не всегда оборачивается истиной. — Ты стоял здесь несколько часов назад, — вкрадчиво начинает он, не скрывая то, как трясутся руки; Эд видел его разным — наверное, даже таким. — Ты стоял и хаял меня за пессимизм, спрашивал, зачем тогда мы тут стараемся. Что стряслось за эти часы? Слишком много бурбона? — Текилы, мэн, — хохочет Скруджи; Арсений скучает по тому его смеху, который потерялся после смерти Даны, и никогда не сможет об этом сказать. — Я не хотел, чтобы ты своей нудной драмой отнимал у Антона надежду раньше времени. — Мы вдвоём, — Арсений красноречиво раскидывает руки в стороны, обозначая пустоту бара. — Те, кто способен подслушать, либо спят, либо догуливают ночь. Ничего не мешает быть честным. — Окей, я буду честным. Дохуя честным, Арсений, — рвано выдохнув, Эд щелчком прикуривает навязчиво пахнущую самокрутку, зажимает её в зубах на пару секунд, устремив взгляд куда-то Арсению за спину. — Один из нас не переживёт снятие проклятия. Я это знаю и ты это знаешь. — Ясновидящие здесь не мы, напоминаю. — Но ты чувствуешь, — резко мотнув головой, Эд чудом не роняет сигарету. — Даже если не понимаешь, кто это будет. Арсений мог бы много чего сказать; Эдуард напрашивается на это — на продолжение разговора, на спор и ссору, — привычный к эмоциональным вспышкам, Эд жаждет отпора даже тогда, когда мозгом вроде бы этого совсем не хочет; ему всегда нужна схватка, противостояние, мало-мальский конфликт, и в любое другое время Арсений, бесконечно скучая, мог бы подумать над потаканием этой слабости. Но сейчас — он не силён и сам; его слабость гораздо заметнее и острее, и он выбирает тихую честность: — Я не хочу, чтобы это был он. Острый взгляд Эда едва уловимо смягчается; он заводит руку за спину, чтобы накинуть на затылок огромный капюшон своего сложносочинённого балахона, и поводит пальцами другой руки, заставляя сигарету повиснуть в воздухе над переполненной пепельницей. — Я знаю. — Ты не понимаешь, — Арсений медленно качает головой, закусив губу. — Ты не понимаешь, я… Вибрация смарт-часов на запястье отвлекает его. Арсений бросает взгляд на экран, — дежурное оповещение о снятии средств за простой хостела на территории Москвы, ничего интересного, если бы не уведомление, о котором Арсений, поглощённый свалившимся на пол Антоном, успел позабыть, так и не проверив. Голосовое сообщение. Номер Арсению не то чтобы незнаком; номер скрыт. Только поэтому он не надевает наушник, лишь смахивает по экрану вправо, чтобы разделить прослушивание с Эдом. В нынешнее время практически невозможно скрыть номер так, чтобы никакие программы его в конце концов не распознали. «Арсе-ений», весёлый голос Ильи Соболева врывается в уши; Скруджи вскидывается, недоверчиво переглядываясь с Арсением. — Какого?.. «Арсений, серьёзно, слушай, я так надеялся, что тебя в мою маленькую вендетту никто вмешивать не станет, а ты всё равно влез. Думаешь, можно заглядывать к следователям по два раза в неделю и оставаться незамеченным? Следить за нашим другом Русланом и влезать к нему в голову без моего ведома? Приятель, я уже у него в голове, и я тебя видел.» Арсений сильнее нужного бьёт указательным пальцем по экрану часов, прерывая сообщение; голос Соболева отзывается в его голове паникой, а взгляд Эда зеркалит взрывающуюся внутри злобу. — Мудила, — рычит Эд, морщится, очевидным образом стараясь взять себя в руки. — Дальше включай. «Маленький Шастун сдохнет», — Илья буквально хихикает, как ребёнок, которому удалась несусветная пакость, — «рано или поздно. Скорее всего, позже, чем ты, если продолжишь себя так вести, но я вообще-то не за этим звонил. Я почувствовал, знаешь? Он совсем, что ли, тупой? Поисковое заклятие, да ещё такого уровня, и вы там думаете — я слепой? Попов, обижаешь. Короче, ситуация такая, дружище. Шастун всё равно умрёт, даже если ты и твой хостел взяли на себя какие-то обязательства. Я тут не мир захватываю, не волнуйся, милый, просто восстанавливаю справедливость, но… Если следующий назначенный судья тоже окажется слишком сердобольным, умрёт и он. И наш друг Руслан, если вдруг ты до него достучишься каким-нибудь чудом. И другие твои друзья, честно, Арс, мне всё равно, какие именно, я их не знаю. Найдёшь себе новых.» — Мелкий ублюдок, — Эд стучит кулаком по стойке, но въедливый, наигранно-ласковый голос Соболева перебивает его играючи: «И ещё, Арсений, раз уж ты явно по мне соскучился. Когда я позвоню в следующий раз — ты возьмёшь трубку». Арсений не успевает на несчастные секунды; сообщение обрывается без его участия, экран часов вновь отображает лишь время, дату и погоду за окнами, а последние слова Ильи стучат у него в висках, въедаясь в подкорку. — Звучало как приказ, — негромко комментирует Скруджи, скрывая практически всё лицо под капюшоном. — Он мне не может приказывать, — вяло отмахивается Арсений, не отрывая взгляда от погасшего экрана. Сам себе не верит. * Ни номера Соболева, ни местоположения его в момент записи сообщения отследить так не удаётся; Серёга злится и забивает на любые вариации отдыха, отказываясь признавать, что кому-то удалось обхитрить даже его магию и способности. — У него есть техномант, — в который раз твердит Матвиенко, отвлекаясь лишь затем, чтобы принять заказ на очередной обед от очередного изголодавшегося оборотня. — Охуенный техномант. И я без понятия, кто. — А толку? Стас говорил, Илья гуляет спокойно по улицам, — Антон пожимает плечами и хмурится, когда Арсений косится на него с беспокойством: — Стас говорил, что Соболев покинул границы России, до сих пор не вернулся. Официально что-то там для помощи следствию. Ты не помнишь? Антон не помнит. — Да помню, конечно, — огрызается он; Арс тянет к нему руку как будто безотчётно, и Антон рефлекторно дёргает плечом, сбрасывая ещё не случившееся прикосновение. Он чувствует, что его жалеют; видит, как Арс на него смотрит. Осталась неделя до готовности противоядия и проведения ритуала, всего лишь неделя, которую Антон хотел бы пережить без признаний в том, что, помимо зрения и магии, его начинает подводить ещё и память. Неделя, которую Антон — в целом — очень хотел бы пережить. Последним большим глотком осушив огромную чашку чая, Антон со стуком опускает её на стол и натыкается на пытливый взгляд Арса; секунда, и Попов решительно вздыхает, подскакивает на ноги, хватая Антона за запястье: — Пошли. — Куда? — Антон старается вложить в голос побольше протеста, но встаёт так или иначе, и Арсений обезоруживающе улыбается: — Воздухом подышим. * На крыше он улыбаться перестаёт. — Моей жизни очень давно ничего не угрожало, — буднично заговаривает Арсений, садится на парапет, ясно обозначая, что разговор не будет коротким. — То есть, так, чтобы угроза изначально относилась ко мне, а не была побочным эффектом очередного обещания постояльцу или другу. — Тебе и сейчас не угрожает, — бормочет Антон, тяжело опускаясь рядом, и Арс смеётся вдруг абсолютно искренне: — Весь в родителей. Терпения — ноль. Антон осторожно усмехается; упоминание родителей в последнее время вызывает у него что-то вроде смятения, он никак не может привыкнуть к мысли, что всё происходящее с ним сейчас — их вина. Арс бы сказал: не вина; он и говорил. Он говорил: стечение обстоятельств, и череда событий, и неизбежность последствий, и дурной характер Ильи Соболева; Арс вообще дохуя может говорить, правильного и не совсем, но его слова имеют слишком краткосрочный эффект, потому что Антон поражён слабостью, близорукостью и вспышками амнезии, и ничего из этого не принадлежит ему по-настоящему, — он как заражённый предмет для опытов, который скоро сдохнет в чьей-то лаборатории. Сложно не винить тех, чьё участие наиболее очевидно. — Прости, прости, — смеётся Антон, принимая более расслабленную позу. — Как я могу помешать тебе вдохновенно пиздеть? Арсений хватается за сердце, талантливо изображая оскорблённую невинность, и, наверное, это что-то значит, — то, как Антон считает такую мелочь реальным талантом; уголки губ Арса дёргаются в с трудом сдерживаемой улыбке, которая не добирается до глаз. — Тебе столько лет, Шаст, а лексика — как у подростка из прошлого века, — они оба фыркают, но на душе у Антона тяжело; Арсений смотрит на него потерянно и серьёзно, как на задачу, решение которой неизвестно. — Я вообще начал говорить к тому, что… Не угрожало, понимаешь? И я ненавидел это. Лез на рожон, когда мог, сколько-то лет, потом ещё столько же пускал всё на самотёк. Мне было всё равно. — Родители? — понимающе кивает Антон. — Родители. Семья, друзья, все последствия нашей локальной чумы, она слишком много у меня отняла, и я… Никто этого не видит, — сам себя перебивает Арс, отводя взгляд. — Кроме Эда, наверное, и Паши, они всегда смотрят вглубь, даже если не попадаться им на глаза годами. Мне незачем было жить, а потом, — они оба знают, чем закончится эта фраза; Антон, судя по сбивающей с толку растерянности Арса, понимает даже раньше, — появился ты, — Арсений резко подаётся ближе, хватает Антона за руку, крепко сжимает пальцы. — Я знаю, это ответственность, о которой ты не просил, но это правда. Я отвык быть честным, но пора привыкать заново. Мне незачем было жить, хостел — как иллюзия полезности, Шаст, знаешь, а ты, — Арсений шумно выдыхает, явно вырывая себе лишнюю секунду передышки, — ты всё поменял, и ты не просил об этом. Вот что меня… вот что меня бесит. Ты ни о чём из этого не просил. Арсений смотрит вновь открыто и прямо, широко распахнув глаза, — ему не дать больше людских тридцати, да и то с натяжкой, похуй на щетину и круги под глазами, он никогда раньше не казался Антону настолько молодым, — прямым и доверчивым, хрупким почти, как если бы его можно было разбить одним движением или словом; Антон знает, что это впечатление обманчиво, и тем не менее — дух у него захватывает так или иначе. У Арсения светлый взгляд; Антон не смог бы ответить ничем, кроме. — Это ответственность, — он старается сделать так, чтобы Арс почувствовал; просто почувствовал отклик, потому что Антон отчаянно хочет его дать, — которая мне по силам, — и проклятие, и мелкий ублюдок Соболев, думает он; заканчивает вслух на секунду позже, чем Арс кивает, без труда прочитав его мысли: — Твоё желание жить. Арсений поднимает взгляд, быстро моргает пару раз, морщится: — Это неправильно — то, что я хочу сказать. Слишком низкая манипуляция для нас обоих, — он перехватывает и вторую руку Антона в свою, переплетает их пальцы, и Антон кивает, зная откуда-то, чем кончится дело: — Но ты всё равно скажешь. — Скажу, — Арс улыбается коротко, ослепительно, больно; Антон заворожён им больше чем когда-либо, как ведомый магией, а не чувствами, и ему кажется иногда, что это особенно искусный и изобретательный приворот, потому что в реальной жизни так не бывает. Не случается просто так на дороге никаких Арсениев Поповых, рвущих обе столкнувшихся души — свою и Антона — нараспашку вот так запросто, словно играючи, походя. Не бывает — с их жизнями, особенностями, способностями, историей — таких искр, способных загореться, за секунду возникнуть и перечеркнуть собой как будто бы большую часть прошлого. А с другой стороны — у кого тогда случается? С кем бывает? — Скажи. — Не закрывайся, — просит Арс спокойно и ровно, взгляд у него тот же, но он умоляет; Антон чувствует, как он умоляет, волна чужого отчаяния проходит сквозь него, обрываясь ностальгической тоской, как будто Арсений заранее грустит по его ещё не случившейся смерти. — Не умаляй то, что с тобой происходит. Если не ради осведомлённости всех, кто нам помогает, то хотя бы, да чёрт. Ради того, чтобы мы были готовы, чтобы я был готов. Если не переживёшь ты — могу не пережить и я. — Я бы кого-то другого нахуй послал за такое, — ухмыляется Антон и не врёт; вся разница в том, что Арсений не врёт тоже, и в том, что Арс держит его руки в своих. Есть вещи, которые можно назвать неизбежными, особенно если ты маг, способный хотя бы иногда доверять судьбе. Чужой стыд Антон чувствует ещё острее отчаяния; тут же мотает головой, успокаивающая улыбка рвётся сама: — Зрение продолжает падать. И я забыл уже пару простейших заклинаний, сегодня утром пять минут не мог задёрнуть магией шторы. И я хочу, — он неосознанно повышает голос, — вот это, вот это я хочу нахуй послать. Признаваться, — даже в том, что Арсений прекрасно успел заметить и сам, — равносильно расписке в слабости, а Антон ненавидит это с тех пор, как Паша увозил его в Штаты; практически вёл за ручку, пока сам Антон только и мог, что смахивать злые слёзы. — Я боюсь пропустить что-то. Позавчера ты попытался применить заклятие поиска и рухнул в обморок, а меня не оказалось рядом вовремя. Завтра ты можешь… — Завтра я справлюсь, — торопливо перебивает Антон. — И послезавтра, и пару дней после, а потом мы избавимся от проклятия. Даже если, — он хмыкает, — Эд так не думает. Округлившиеся глаза Арса доставляют Антону необъяснимое, мелочное удовольствие. — Почему ты так считаешь? — Арс, я не тупой. Все только делают вид, что верят в наш успех, чтобы себя и меня успокоить, и это нормально, дело-то пиздец рискованное, — Антон радостно щурится, когда Арсений поглаживает большим пальцем его запястье. — Все, кроме тебя. — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда. — Антон, — Арс таращится на него с притворной укоризной. — Как банально. — Я где-то читал, что никакая мысль в наше время уже не нова. — Не знал, что ты читаешь. — Так и думал, — сокрушённо кивает Антон; он поднимается на ноги и Арсений тут же привлекает его к себе, обхватывая руками поперёк пояса, смотрит снизу вверх. — Тебя во мне привлекает не интеллект. Арсений открывает рот, уже собираясь что-то сказать, но замирает вдруг, останавливается, задерживая дыхание; вслушивается секунду в нечто Антону неведомое и подскакивает с места: — Что-то происходит. Внизу. * Оксана тяжело дышит после слишком спонтанного сотворения портала; в двух шагах от неё Паша как будто бы без труда удерживает на руках бесчувственную глыбу в виде Макара, чей пульс, — насколько Арсений может слышать, буквально слетая вниз по лестнице, — упал вполовину ниже нормы. — Попов, — почти шипит Воля, сбрасывая Илью на поспешно наколдованный Арсением матрас. — Дело дрянь.