Орфография ненависти

Записки приходят каждый вечер. Где бы Кайло ни был — в кабинете, в допросной или на аппельплаце — неизменно прибегает запыхавшийся посыльный, чтобы протянуть сложенный белый листок. Бумага ровная, без единого намёка на то, что её касались человеческие живые пальцы. Пальцы Хакса. Внутри — всего пара фраз; сухих, но выведенных идеально. «Сегодня, 15:30, влияние экстремального перепада температур. Жду вас, герр комендант». Кайло с наслаждением комкает лист и смотрит, как смазываются чернила. Если бы Хакс захотел — он мог бы писать кровью, хоть по три раза на дню, и в ней не было бы нехватки. Измятая бумага горячит ладонь; напоминает о запахе плоти, об изломанных, воздетых к небу, а потом выдернутых руках, о заражённых туберкулёзом, которые плевались кусочками собственных лёгких. О том, как всё это начиналось. В их первую встречу Кайло приехал на станцию лично. Накрапывал мелкий колкий дождь, форма неприятно липла к спине. По небу плыл дым от крематориев. На перроне его держал лишь прямой приказ встретить и оказывать содействие; он бы многое отдал, чтобы не подчиниться, перетасовать условия, как карты, но ничего не мог сделать. На горизонте чернел силуэт поезда. Над ним висела угроза его абсолютной власти. От бессилия темнело в глазах. Терпение рвалось — по швам и наружу, чтобы раствориться в удушливом дыму. Поезд подошёл к перрону, когда Кайло промок до нитки. Грубая ткань воротника впилась в кадык, мешая глотать воздух вперемешку со сгустившейся тревогой. Из вагона, не дожидаясь помостов, показался человек в чёрном костюме. Он махнул, куда нести вещи, и вышел навстречу; в скупых шагах теснилась заземленность, которая тянула вниз. Одежда гражданская, а выправка чисто военная, мимолетом отметил Кайло. — Значит, это вы Кайло Рен, — усмехнулся Хакс тогда, с интересом заглядывая ему в лицо. Будто испытывая на прочность. Вблизи всё было иначе, острее; рукопожатие замерло на грани того, чтобы превратиться в захват, правильно серые глаза смотрели с испытующей вежливостью. Кайло не понравился этот взгляд. Слишком самоуверенный. Слишком холодный. Слишком открытый. — Здесь меня положено называть герр комендант, — ответил он, жаждая поставить на место. Швы, латавшие терпение, врезались в прореху и не выдержали. (Кто бы выдержал?) Как корка на ране, лопнула видимость гостеприимства. Пусть. Лагерь радушно встречает всех и каждого, всем и каждому даёт своё, выжатое из свиста кнутов и гортанного хора. — Как скажете. — В голосе Хакса тонко скользнула насмешка; и с тех пор Кайло слышал её отголоски даже в шелесте листов с короткими, ничего не дающими фразами. Эти записки появились будто назло, в ответ на требование отчитываться о работе. Вместо того, чтобы ожидаемо показать зубы, Хакс просто стал приглашать его на каждый эксперимент. Это и будоражит, и одновременно нестерпимо зудит глубоко под кожей. Гранулированный яд, который себя изжил. Из жил вытек, как вытекает наружу нефть, слитая в канализационные протоки. Кайло не знает, видит ли Хакс, что происходит с ним. Кайло продолжает читать и мять в пальцах письма, желая точно так же смять его напускную покорность. Омертвелость спадает хлопьями; из-под неё щерится острый оскал бешеной шавки. Держать дистанцию становится всё сложнее. Кайло держит в руках пистолет, прежде чем втиснуть его в кобуру, и тяжесть смутно волнует, давит на ладонь и сжимает сердце странным предвкушением. Без оружия он не ходит, но чувствует себя именно так — незащищённым. Записки обнажают истину лучше, чем нож, сдирающий кожу с костей. Орфография ненависти. Аккуратные буквы, «л» с петлёй на черте и ровные точки умлаутов. Кайло вглядывается в слова, но видит лишь обрывки от похороненных эмоций. Если Хакс и хочет крови — то только его. Это то, чего отчаянно не хватало. Кровь забивает ноздри тяжёлым жирным запахом жизни, срывает покровы. Может быть, именно поэтому Кайло приходит, бросая в беспорядке документацию и через раз пропуская утренние аппели. Чтобы смотреть — не на коленопреклоненную шеренгу пошатывающихся скелетов — но врагу в лицо. Прекрасное, искаженное судорогой гнева. От одной картинки перед глазами у него болезненно встаёт, и противиться влечению нет сил. По циферблату то ползёт, то бежит стрелка. Ровно в назначенное время Кайло добирается до лаборатории, распахивает дверь и проваливается в безумие. Прелюдия к войне потрошит нейронные связи в мозгу, снимает скальп без скальпеля и ношу без ножа. Здесь всё по-другому. Время не успевает за болью, стирающей ластиком серость; крики падают в воздушные ямы, увлекая за собой. Зрелище вне хроноса. — Зафиксирована смерть объекта тысяча сто семнадцать спустя тридцать минут пять секунд от начала эксперимента, — закончив, Хакс стягивает перчатки и идёт к столу. Голые цифры, скрытое недовольство. Диктофон пишет только первое, пока в кресле лежит нечто, что ранее было телом. Кайло брезгливо отводит взгляд и торопится шагнуть вперёд. Хакс никогда не говорит: «жертва» — он всегда говорит: «объект». В комнате душно, по его виску катится капля пота. Это обезоруживает. Хочется подойти вплотную и касаться, пока не сотрётся кожа, пока тишину не сломает болезненный выдох. Влечение делает из Бога прокаженного изгоя; преступника, которого распинают на (кельтском) кресте, — и не будет иначе. Теоретически оправдано многое. Но не всё. Мараясь в похоти, Кайло проходит мимо ряда кресел с блестящими ремнями. Он старается не смотреть, чтобы запястья не трескались от фантомного давления, а ладонь не белела под слоями чёрной ткани. — Вы так спокойны, — бросает Кайло, нервно поскрипывая перчатками. — Скажите, доктор, а были бы вы так же спокойны, если бы перед вами здесь сидел я? — Сиденье прогибается под его весом. Он садится осторожно, помня не только то, что Хакс едва ли не лично дезинфицирует каждый сантиметр, но и как заливал это кресло кровью очередной подопытный. Простейшая провокация. Хакс приподнимает брови с вежливым удивлением. — Вы же ненавидите меня, — бесцветно спрашивает он, подходя и наклоняясь ближе. Как всякого, у кого в руках тоже есть власть, — разве не так? — Ненавижу, — соглашается Кайло, но тут же опровергает сам себя, подставляясь под дыхание над ухом и слепо ища большего контакта. — Я бы хотел, чтобы вы это сделали. Со мной. Не с объектом тысяча двести и так далее. Опасность смертельно стерильная, вытравленная спиртом и кровью. «Не боитесь, что я убью вас?» — Хакс опирается ладонями о подлокотники, нависая над ним; выстраивает тонкую иллюзию превосходства. Отчего-то жаль рушить её, как башню Вавилона, по щелчку пальцев. Эффект домино сбивает костяшки в мясо, из суставов бесстыдно торчат нагие кости, выпирающие так грубо, так криво. Прижаться бы, толкнуть его под колени, пригвоздить к себе. Запачкать белоснежный халат, забрызгав ошметками иллюзий, а потом самому ниц пасть. Пасть, полная наточенных стальных зубов, ласкает с осторожностью и раздразнивает раны. Словно примериваясь, Хакс распарывает церберово нутро. Тёмный взгляд светлых глаз жалит без жалости. — Не боитесь, что не сможете остановиться? — тяжело подначивает Кайло. Ладонь с невинной алчностью гладит кобуру. От металла течёт холод. Животное отсутствие страха бьёт под дых, кипятком прижигает ткани — будто это он был жив ровно тридцать минут пять секунд (назад). — Так остановите меня, — заносчиво бросает Хакс и хватает его ладонью под подбородок, давит большим пальцем на уголок губ. Кайло гулко сглатывает, задевая кожу языком. Антисептик. Кровь. Металлическая сладкая соль. Пульс ухает, выкручивающей силой глуша желание. Спинка кресла больно врезается под лопатки. Рта касаются руки — такие же аккуратные, как и почерк, давно изученный до мелочей. Кайло мечется между подступающей болью и тягой сбросить смертность. В мелочах — всегда дьявол. Он прячется за вязью строчек, за шелковой бумагой; в прикосновении нарочитом, но жаждущем. Так не трогают ни заключённых, ни врагов, ни тех, кому предрекают конец. Чувство завершенности обугливает мозг изнутри, высвобождая душную тьму. Если Хакс и хочет чего-то, кроме его крови, — то его самого.