Орфография ненависти

История пишется здесь, но не чернилами и не кровью, а слякотными скользкими разводами. Земля утоптана в кашу, хлюпанье забивается в уши и грязно зудит. Под ноги валится заключённый, роняя камень, который он волок от одной кучи к другой. Его плечи мелко дрожат. Сквозь рваную полу робы просвечивают ребра; пальцы не гнутся, пока он пытается нащупать ношу, не поднимая взгляда. Время идёт. Если надавить каблуком на искореженный позвоночник, можно услышать, как трещит хребет. Развязка бывает лишь одна. Торопясь проскользнуть мимо упавшего, остальные отводят глаза, чтобы не разделить его участь. Власть комом подкатывает к горлу. Кайло задумчиво тянется за пистолетом, но отдергивает руку, когда позади раздаются шаги. Закурив, Хакс сходит с лагерштрассе и останавливается рядом с ним: — Зря расходуете ресурс. Гладко выверенный вежливый тон не сулит ничего хорошего. Заключённый отползает от ног в сторону, черпая грязь пригоршнями. Кайло сглатывает. По-хорошему — всех их давно пора в расход. По-хорошему — он бы сначала спустил обойму Хаксу в голову, а потом на них — лагерных псов. Четыре часа аппеля раздробили на части последнюю выдержку. Время не идёт. Время топчется по обломкам. — Вы недооцениваете психологию, гауптштурмфюрер, — Кайло цедит звание сквозь зубы; выдавливает звуки с обрывистой ненавистью. — Бессмысленная работа — лучший способ заставить их забыть о прошлой жизни. В голове кишат склизкие мысли, наползая друг на друга. Одно воспоминание о том, что он упустил, заставляет мертвенно-сладко цепенеть в гневной судороге. В кожу впиваются мелкие наточенные крючки, чтобы сорвать оболочку и вытряхнуть наружу бурлящую взвесь. Анестезия впрыснута, но тело её отторгло. Когда Кайло впервые услышал, кто Хакс на самом деле, он разгромил кабинет, перебил мебель и выпотрошил архивы. Было поздно. На полу валялся приказ о проверке, подписанный в РСХА. Бумага помялась по краям и утонула в стекле из дверец шкафа. Сам Хакс, сменивший халат на офицерский мундир, сидел у него на опрокинутом столе, курил и говорил: «Вы слишком долго думаете». Подталкивал: «Отомрите же». Издевался: «Герр комендант». Пока под подошвами хрустели осколки, Кайло выкручивало от молчания. Лагерь всегда был его душащей отдушиной; тесной клетью, окрашенной в черное-белое-красное. Государством в государстве. Кажется, тогда он не думал вовсе. Мозг заволокло дымом — тем, что выдыхал ему в лицо Хакс, лениво отнимая ото рта сигарету, или тем, который каждый день выплевывали трубы крематориев. Кайло правда не думал; он гладил ботинком канцелярский нож, сброшенный со стола вместе с бумагами. Очертания ручки неровно выпирали сквозь стопку листов — достаточно было нагнуться и подобрать. Лицо Хакса резали полутени, деля на тончайшие линии. Кайло отдал бы всё, чтобы дотронуться если не ладонью, то хотя бы лезвием ножа. Замещение. Не можешь раздеть — снимай кожу. Нельзя желать — желай убить. Он не сделал ничего, и это желание (убить) заперлось в подкорке и сгнило, как грязная воспаленная опухоль. Влажный след протянулся от прошлого сюда. Здесь осталась лишь разбухшая от воды лагерштрассе, по которой, шатаясь, бредут кривым строем заключённые. Здесь натянулась колючая проволока, свившаяся в гнездо и накрывшая с головой. Кайло изучает отчёты, спускается в допросную к Зоммеру, обходит лагерь. Всё, чтобы не сорваться. «Бессмысленная работа — лучший способ». — И это не менее бессмысленно. Кто будет выполнять план по выпуску Фау-2, пока заключённые потакают вашим прихотям? — напоминает Хакс, упираясь носком сапога в один из валунов. На камне блестят багровые отпечатки ладоней. Он равнодушно убирает ногу и оборачивается: — Вы пялитесь, герр комендант. Выдержанные слова бьют ровно и точно, как очередь из автомата. В цель попасть нетрудно. Хакс — пуля, выплавленная из свинца, снаряд, который разорвется в любой миг. Серый китель сидит на нём как влитой. Кайло голодно изучает застегнутый воротник; наклонив голову, рассматривает погоны и петлицы. Эта непривычная, новая чистота мельтешит рябью и заслоняет прежнее ощущение. Погребает под обвалом едкую белизну на фоне стен лаборатории, улитых кровью и желчью. — Собираетесь меня скомпрометировать? — негромко спрашивает он и моргает так, будто не в силах разлепить тяжёлые веки. Мелкий шум шуршит в висках, нашептывает что-то волнующее до дрожи. — Я собираюсь вас уничтожить, — вторит Хакс, осторожно касаясь его плеча. Кайло цепенеет снова. На миг возвращается наизусть выученное ощущение опасности. Эти руки каждый день выводили письма, эти руки пачкали его губы запахом крови, и они же подпишут ему приговор. Изнутри вены стесывает гнев, проталкиваясь вглубь неотвратимо, как ток по проводам. Разряд не спешит отпускать. Кайло сжимает кобуру на поясе, чтобы не переломать Хаксу его чёртовы бледные пальцы прямо сейчас. Не вывернуть кости из суставов и не выгнуть назад, до упора. Он не имеет права. Теоретически оправдано многое; не всё. Прикосновения умеют убивать лучше, чем они оба, вместе взятые. Кайло трёт плечо остервенело, не дожидаясь одиночества. Теоретически оправдано многое, а его обвинят в превышении полномочий. — Хотите, я их убью?.. — предлагает он. Это всё, что остаётся. В лагере одиночество задыхается, но каждый жаждет к нему приблизиться, чтобы испить последний вздох. — Убейте, — чеканит Хакс. — Я впишу в ваше дело несанкционированный расстрел заключённых. Кайло взвешивает на ладони рукоять пистолета и спускает курок, почти не целясь. Скованный простор лагеря наполняется мешаниной звуков. Восемь выстрелов, восемь тел. — Не впишете, — тёмно улыбается он, прежде чем уйти. — Я всего лишь обеспечил безопасность секретного производства. Одиночество вдыхает полной грудью.

***

История пишется сейчас, пока в камине трещит изголодавшееся пламя, и ветер скребет по трубе снаружи. Звуки лопаются, как кожа вокруг нарывов. Сворачивается и чернеет воздух. Кайло торопливо сжигает документы, заметки, письма Хакса; зачищает всё, что можно использовать против. Орфография беспомощна. Его ненависти не нужны буквы — они бы пенно вскипели и стекли с бумаги мёртвой водой. Смятение слепит сильнее, чем блуждающие блики пламени. Хакс сидит тут же, выпрямившись вдоль спинки дивана; безупречность в нём не растопит ни один яд. На груди блестят знаки отличия, лампа бросает свет на идеально уложенные волосы, манящие сжать их в кулаке. Желание крепнет. В яде — если только барахтаться и утонуть. Дверь надёжно отгораживает пути отступления; кроме них, в кабинете нет ни души, но прятаться некуда. Даже стены смотрят вслед мутными заплывшими глазами. Даже огонь в камине помнит неслышные разговоры. Опыт подсказывает: если что-то может быть использовано против тебя — оно будет. Хакс встаёт с дивана и подходит ближе, наступая на очередную бумажку. Толстая подошва сминает листок, исписанный его же чистым почерком. Кайло резко тянет за край, но уголки натягиваются и рвутся. Выдернуть не выходит. Он косится вверх: «Неужели не отойдёте?» — и медленно поднимается, опершись рукой о колено. Стоять лицом к лицу не легче, рассматривать — упрямо дрогнувшие брови и ничего не выражающий взгляд — бьёт до замыкания. Хакс не ищет дистанции. Чего ищет, одному дьяволу известно; — но он делает это с таким завидным упорством и скрупулезностью (настоящего) доктора, который копается во внутренностях, что невозможно не дать ему хотя бы осколок желаемого. Это напоминает о власти. Власть горячая. Кайло находит его руку и долго-долго гладит по середине запястья, по линии жизни, которую так хочет перечеркнуть. Пока силён инстинкт, пока они оба не опомнились. Хакс дышит поверхностно и осторожно. Осколок можно протянуть в раскрытую ладонь, а можно вбить до основания. Кажется, он предпочёл бы второе. — Катитесь в ад, — едва ли не по слогам. Половицы скрипят, из-под них липко сочится холод лимба. Подтачивает пламенные языки, лижущие решётку перед камином. Вечный вопрос: горят ли рукописи? Хакс сжимает руку в кулак — будто стремится раздавить ощущение касавшихся его пальцев. Следы рубцуются глубоко в памяти — не забыть их и не срезать, как татуировки с заключённых. Апокалипсис закупорен в венах. Ад рядом. — Мы и так в нём, — с удовольствием отвечает Кайло, и Хакс награждает его мрачной усмешкой. Даже если рукописи не горят — горят люди. Этого живого топлива хватит, чтобы отогреть все блоки, но недостаточно для отвлечения внимания. Лагерь тоже живой. Он не дремлет, не жмурит глаза, подернутые плёнкой; а лишь лениво водит зрачками, наблюдая за шевелением в своей утробе. — Если бы вы хоть немного занимались тем, чем вам положено, — ядовито отзывается Хакс, придвигая ногой листок, — всё было бы по-другому. Проще для них обоих. Не было бы проверки. Горящих измятых бумажек. Глотка свободы. — Вы приехали в мой лагерь, Хакс. Здесь нет порядка. Только неизвестность и то, что я прикажу. Они не знают, когда за ними придут, когда загонят в камеру. Пустят газ. Когда от их тел в печи останется лишь зола, — Кайло выговаривает каждое слово ему в лицо, не в силах оторвать от пола ноги, налившиеся тяжестью. — Я бы сжёг вас заживо. Хакс прихватывает его за воротник, сжимая в руке железный крест. Грани острые, они протыкают кожу, стоит лишь неосторожно задеть. Кайло знает, потому что затачивал сам. Когда ему перерезали свободу, он нашёл кислородную маску, оплетенную тонкими трубками. Это отсрочило неизбежное, хоть и ненадолго. Трубки быстро потемнели и забились. Иссеченная железным крестом грудь ныла, но вздымалась, пропуская судорожные вдохи. Его стали бояться не только заключённые, но и офицеры; плеть перестала отмываться от крови и протерлась в двух местах. Всё, что угодно, лишь бы не срываться на своих. Замещение. Кайло приходил в двадцать шестой блок, чтобы кромсать на пласты человеческую кожу — порой посмертно, часто на живую. Он не помнил как, но помнил картинки, которые срезал. Чертополох, польский флаг, руну мира. А потом всё рассеялось, и пришла ненависть: тараном впечаталась в предсердия, вспенила и загнала кровь, превратила мозг в обнажённый клубок нейронов. Она прокручивается, как зацикленные в кольцо дни. Хакс не просто задевает края — обнимает всей ладонью, и его навешенная безупречность со стуком спадает: — Взаимно, герр комендант, — самое очевидное из возможного. Если заставить его разжать хватку, между вен и линий потеряется четыре разбросанных прокола. Воротник мокнет от крови, но он не убирает руки, а лишь искоса бросает взгляд на пепел, который сыплется из камина: — Вы уже горите. С пальцев капает. На полу подсыхают бурые пятна, въевшиеся в дерево намертво. Взглядом Кайло требует: обещай никогда не проиграть, клянись в ненависти; целуй на ней (железный) крест. Мрут, как мухи, слова. Сделанное из войны чучело рассыпается золой на глазах незримого наблюдателя. Хакс зажимает одну ладонь другой, но не отворачивается, не отступает назад, не сбегает строчить доносы. Целует — его — с тем же исступлением, с каким по крупицам собирал приговор. Прижавшиеся ко рту губы горячее, чем власть; и, может быть, пусть лёгкие пронзит раскалённый прут, и свобода задохнется от кашля, и тысяча гнойных глаз запечатлеет, как они убивают друг друга. Кайло отпускает себя, чтобы ухватиться за его плечи, порывисто дернуть ремень, подцепив за пряжку. Историю пишет победитель. Историю писать некому.