Сэр Шурф, счастье

— Знаешь что, дружище, я хочу мороженого! — заявил я в полный голос и вопреки логике прибавил скорость амобилера. Молчание между Шурфом и мной стало невыносимым ещё двадцать минут назад, и я бы уже давно болтал без умолку, только бы не слушать эту тишину, если бы не следил в это время за дорогой. — Щель Между Мирами я, сам понимаешь, сейчас потрясти не могу, поэтому… — Поэтому остановимся в каком-нибудь придорожном трактире, хоть я и не уверен, что мороженое есть в меню любого из них, — сказал Лонли-Локли и, подумав, добавил: — Когда ты стал любить его? Леди Меламори приобщила? — Не угадал, — усмехнулся я и сам задумался, почему это вдруг мне позарез захотелось то, к чему обычно относился более чем ровно. — Вообще-то я и сам не понимаю, но это как раз моё обычное состояние, так что я не волнуюсь из-за своего внезапного желания. И тебе не стоит, если вдруг ты собирался. Шурф не ответил, но боковым зрением я заметил, что он посмотрел на меня долгим взглядом, как будто пытался понять что-то по выражению моего лица. На самом деле, это не сложно, оно — лицо моё — очень выразительное. Все так говорят, а им виднее. Но сейчас, подозреваю, Шурф не увидел ничего, кроме моего сосредоточенного на дороге взгляда. Мы мчались быстро, разве что только колёса от земли не отрывались, как всегда благополучно и незаметно миновав переход между Мирами — Кеттарийским и нашим. Шимарские горы становились всё ниже прямо на глазах, переходя во всхолмленные долины, кое-где пересечённые маленькими речушками. Я, мельком оглядывая пейзажи, отпустил мысли «погулять», без гарантии, что они поведут меня хотя бы в путную сторону — то есть не в глупости и не в чёрную меланхолию. Как назло, глупости сегодня лезли в мою голову с поразительной настойчивостью. — Дружище, ты знаешь, куда можно попасть, если сплавиться вниз по течению Миера до самого конца? — Туда, куда он впадает, я думаю. — Ты полагаешь, что эта река тоже течёт из того мира в наш? — Я полагаю, шериф Аинти предусмотрел такую возможность и исключил вероятность обнаружения жителями города своего необычного положения. Мы ехали по ровному гладкому тракту на юго-восток уже довольно давно. Мало-помалу нам стали попадаться другие попутные амобилеры и повозки. На нашей скорости они казались нам неподвижными — так быстро я их обгонял. Не будь дорога мощёной, у них не было бы никаких шансов избежать пыльного шлейфа, который оставался бы за мной. — Мы подъезжаем к Авале, — сообщил я Лонли-Локли и чуть снизил скорость. — Где-то здесь находится ярмарка, помнишь? — Разумеется помню, — отозвался Шурф. — Не думаешь же ты, что я способен забыть место, где побывал не больше полдюжины дней назад? Выгодно расположенное, но бестолковое предприятие, — резко сказал Шурф. Жесткая однако характеристика! — Так. Макс. Не хочешь же ты сказать, что… Макс!!! Я случайно резко дёрнул рычагом и наш амобилер слегка занесло, развернув «носом» на восток. Мы встали. Я перевёл дух, осторожно посмотрел на Лонли-Локли и робко улыбнулся. — Да, я хочу сказать, что мы остановимся там. Я вдруг вспомнил, на том базаре была отличная лавка мороженщика. Ярмарка жила по своим собственным законам. Было сильно после обеда, когда мы прибыли сюда, но нам пришлось остановиться и немного пройти пешком, прежде чем навстречу вышли люди и предложили свои услуги. Я растерянно посмотрел на Шурфа, удивляясь малолюдности, как будто и не ярмарка здесь была, а просто слишком большой туристический лагерь, после трапезы завалившийся в палатки, отдыхать. Друг, молча оглядевшись и свернув на какую-то боковую «улочку», решительно потянул меня за собой. Он со мной на буксире миновал как минимум дюжину разномастных палаток, широкую деревянную бадью, возле которой я парковался в прошлый раз, и безошибочно подвёл к лавке с мороженым. — Ты по запаху что ли нашёл её? — смеясь, спросил его я, но натолкнулся на вполне серьёзный взгляд и вопросительно приподнятые брови. — А как ещё? Это несложно, когда в одном месте представлен такой большой выбор разных сортов. С этими словами Лонли-Локли шагнул к прилавку и показал продавцу пальцем на вазочку с тёмно-коричневым содержимым, которое было больше похоже на свежий могильный курган, состоящий из кучки острых камешков, чем на мороженое. Широко улыбаясь, я подошёл к лавке вслед за Шурфом и демонстративно принюхался к его выбору. — Наше эго утверждает, что мы все уникальны, как снежинки, — сказал я с усмешкой. — Но на деле мы все хотим одного и того же: любви, прощения… мороженого. Пахло из вазочки Шурфа пряно и чрезвычайно насыщенно. Не тем, что мне было нужно прямо сейчас. Но чего же хотел, я тоже не знал, и глаза разбегались от большого выбора. — «Пряное сырное», — пояснил друг, указывая взглядом на своё мороженое, но никак не прокомментировав мои предыдущие слова. — Особенно вкусное в это время года. — А в другие времена что ли в рот не вломишь? — Ага, никуда не годится, — согласно кивнул друг и отправил очередную ложечку в рот. — Дело в том, что только летом молоко шимарских горных яуз приобретает коричневый оттенок и приятный вкус. Его и используют для изготовления этого сорта мороженого. Я промолчал, переваривая информацию и соображая, противно мне стало от неё или нет, и проводил взглядом ещё одну порцию лакомства, которую Лонли-Локли съел с явным удовольствием на невыразительном лице. Он заметил мой взгляд, опустил глаза на свою вазочку и, зачерпнув ложкой сразу целый «камешек», протянул его мне. Я этого не ожидал, но рот послушно открыл и… Это было действительно вкусно! Я даже закрыл глаза, от удовольствия разве что не застонав. Долго-долго перекатывал на языке нежный тающий комочек мороженого, а когда проглотил и снова посмотрел на Шурфа, меня бросило в жар. Друг пристально наблюдал за мной, не отрывая взгляд от моих губ, из которых до сих пор торчала ложечка. Наверное, он не смог её вытащить, когда я на пару дюжин секунд уплыл в блаженное гастрономическое наслаждение, и так и оставил в моих зубах. А я с удивлением и смущением смотрел, как алеет очаровательный румянец на его щеках… Стоп! Очаровательный?! Я действительно так подумал?!! Что с тобой, Макс? Стеклянная вазочка в руках Лонли-Локли лопнула и мелкими кусочками осыпалась в траву, перепачкав его руки мороженым. Что, снова начинается?! Он с недоумением посмотрел вниз и не долго думая слизал тёмные потёки со своих пальцев. — Извини-извини, — затараторил я, не зная, куда деть глаза, и поспешно отложил ложку на прилавок. — Не суетись, Макс, — тут же отозвался Шурф. — Это было весьма… красиво. Красиво? Он о чём? — Сэр Макс? Это ведь вы, да? — сказал вдруг мороженщик, обозначив своё присутствие. — Да не волнуйтесь вы об этой посудине! Я рад, что наконец-то вас вспомнил. — Мы с вами не знакомы, уважаемый, — отозвался я, посмотрев на торговца и убедившись, что никогда прежде его не видел. — Как вы можете меня помнить? — Нет-нет! — заулыбался он и коротко покачал головой. — Мы разговаривали несколько дней назад. Вы тогда попросили меня передать вам вот это сразу, как только увижу вас в следующий раз, — он вынул откуда-то из-под прилавка сложенный вчетверо листок настоящей бумаги. — Я брать не хотел, но вы говорили, что обязательно ещё зайдёте, и были очень настойчивы. А я — что? Одна записка — не шибкое бремя. Лежит и лежит себе, никому не мешает. Заберите вот. Нате, нате. Надо же, какое совпадение! Я вдруг подумал о промежутке времени в несколько часов, когда останавливался на этом базаре в первый раз. Я о нём ничего не помнил и даже думать об этом забыл. А тут вдруг снова воскресло то будоражащее ощущение, возникшее у меня ещё до Кеттари: что-то странное происходит в моей жизни, а я не понимаю что. Чем я занимался тогда, все те восемь часов? И я ли это был? Может, кто-то другой моим руками написал это грешное послание? Последняя мысль напугала меня до чёртиков. Лонли-Локли стоял ближе к торговцу-мороженщику, чем я, поэтому успел первым взять бумажку и развернуть её. Я потянулся к нему, чтобы забрать записку, но он, мягко отстранив меня рукой, вдумчиво вчитался в неё. — Отдай, Шурф, — криво улыбнувшись, попросил я, и легонько толкнул его в плечо. — Это для меня, — кинув на меня короткий, очень, очень странный взгляд, сказал друг и показал записку мне. Первой строчкой там значилось «Шурфу». Я перестал вообще что-либо понимать, огляделся, отметил мимоходом, что народу вокруг стало ощутимо больше, и прочитал всё остальное: И кажется, что в сердце, в теле Разлит любовный водоём… Подумать: более недели Мы проживём с тобой вдвоём! — было написано дальше. Я почувствовал, как заливаюсь краской. Да что это за фигня?! Я же не мог забыть, как писал для Лонли-Локли любовные стихи, да? Да ещё не свои… — Э-это не я, — заикаясь, сказал я. — Это не мои. — Хмм, странно, — с интересом уставившись на меня, хмыкнул Шурф, — а почерк твой… — Это из книги. Из книги, которую я вытащил из Щели для тебя. — И где же она? Только не говори, что забыл, Макс. — Именно, — покаянно признался я. — Забыл. Не знаю. — Ладно, — после укоризненной паузы сказал Лонли-Локли. Его взгляд словно говорил: так-то ты обращаешься с почти что моими книгами. — Я не буду терять надежду найти её. — Но как? — Ты ничего странного не заметил в этом четверостишии? Я вот вижу подсказку. Или просто хочу видеть. В любом случае, проверить не мешает. И я обречённо поплёлся за ним, когда, тупо пропялившись в бумажку, так ничего и не понял. Шурф тем временем был уже возле давешней бадьи, полной воды и зачарованных игрушечных корабликов с алыми шёлковыми парусами в виде сердец. Они то ловко увёртывались от рук людей, в избытке толпившихся вокруг, то нарочно близко подплывали к бортикам деревянного бассейна. Хороший такой, весёлый аттракцион под названием «Сердечные уловки». Вон, даже Шурфа проняло. Глядя на моего друга, никак невозможно заподозрить в нём… Ох! До меня как-то так сразу дошло, что имел в виду Лонли-Локли, когда сказал про подсказку в записке. Любовный водоём — аттракцион «Сердечные уловки». Очевидно! И только я хотел поведать Шурфу о своём озарении и по возможности убедить его в том, что я не совсем тупой, как он с радостным лицом — я не ошибся, он действительно сиял от радости — показал мне пойманный кораблик в одной руке и вторую записку — в другой. Ты — мой, и ты владеешь мною, Твоим дыханьем я дышу И стон последний заглушу Перед стрелою неземною. Ну, ясно! Это такая игра «догадайся, где спрятана записка». Ничего лучше, старина Макс, ты придумать не мог! Мне вдруг захотелось забиться в какую-нибудь тихую тёмную уютную щель, где меня никто не смог бы найти, даже Шурф. Особенно Шурф. Размечтался. Он вдруг резво увлёк меня в узкий промежуток между палатками и там, крепко прижав к себе, поцеловал. Вся сдержанность вдруг слетела с него, как шелуха, а неистовый напор, который остался под нею, подкосил меня и почти сбил с ног. — Ничего не говори, Макс, — оторвавшись от моего рта и кое-как возвращая себе привычную бесстрастную маску, проговорил Шурф, понизив голос почти до шёпота. — Я теперь точно дойду до конца, найду все записки и прочту всё, что ты написал для меня. Я знал, что аукнутся мне ещё эти грешные восемь часов, про которые всё забыл! Чувствуя, будто кто-то загоняет меня в угол, я понимал, что каким-то непостижимым образом этим кем-то был я сам. Зима и осень, весна и лето Теперь — единый, счастливый круг, Когда всё сердце тобой согрето, Мой неизменный, желанный друг. — гласила третья записка, которую неумолимый, нет — одержимый, Лонли-Локли нашёл пришпиленной стрелой высоко на дереве — мишени для состязаний в стрельбе из стрелобабума. Если бы на месте Шурфа был я, а записки написала Меламори, я не особо раздумывая, затащил бы её в постель уже после второй. Это же признание в любви прямым текстом!!! Уму непостижимо! Впрочем, похоже, ум-то в этом процессе как раз и не участвовал. Я на ватных ногах поплёлся за другом, который уже натурально мчался прямым курсом к четырёхцветному навесу, под которым стояли столики и там же подавали еду. Неужели решил перекусить? Сколько я себя знал, голод никогда не был помехой моим любовным переживаниям. А, нет. Импровизированный трактир на выезде носил гордое название «Четыре сезона». Понятно, почему Шурф решил искать следующую записку именно там. И ведь нашёл. Правда, перед этим ему пришлось заглянуть почти под все столики и внимательно осмотреть столешницы с нижней стороны. Ищущие да обрящут, да? Опьянён я всё тем же телом, Я покорен всё тем же силам… Ты приедешь сюда загорелым, Но всегда бесконечно милым. Я сел прямо на траву и обхватил голову руками. Меня временно нет! Пожелать своего постоянного отсутствия я побоялся. Может быть темнота наступающего вечера укроет меня своим пологом, впитает в себя мой всеобъемлющий стыд — единственное чувство, которое я сейчас испытывал? Может быть я уже пойму, наконец, что происходит со мной и вокруг меня? Лонли-Локли меня не тревожил, никуда не тянул и больше не пытался поцеловать. Я просто знал, что он рядом. Посмотрев вверх, я увидел напряжённое лицо и непонимающий взгляд друга, раз за разом пробегавшийся по строчкам стихотворения. — Напитки крепкие и не очень! Стаканчик за горсть! От камры до Джубатыкской пьяни! Всего за горсть! — где-то поблизости от нас орал продавец напитков. Шурф потянулся, чтобы взять с лотка порцию Осского Аша, и прежде чем успел сделать хоть один глоток, был вынужден стряхнуть осколки с ладони — стаканчик предсказуемо разлетелся вдребезги в его руке. Осталась только мокрая салфетка, которой он был обёрнут. На её обратной стороне — ну кто бы мог подумать?! — обнаружилось следующее четверостишие. Блаженным и высоким делом Соединяет страсть тела. Безумьем было б неумелым Отрезать ветви от ствола. Ровно пять секунд понадобилось Шурфу, чтобы догадаться, где был следующий пункт этого странного квеста. Он посмотрел на рощу неподалёку от ярмарки — ту самую, которая была восточной окраиной Магахонскокго леса — и медленно перевёл потемневший взгляд на меня. «Отрезать ветви от ствола». — Идём, — только и сказал он, двинувшись к деревьям, от которых остались только голые стволы без ветвей. Молчание между нами говорило мне больше, чем любые слова. Я так долго и яростно отрицал чувства Шурфа ко мне, вовсе отказывался видеть их в нём. Так упрямо закрывал глаза на свою причастность к той любви, подобной неистовому Йохлимскому ветру, которую он ежедневно сдерживает в своей груди неизвестно какими заклинаниями. И я послушно пошёл за ним, почти ко всему готовый. Он был напряжён и я — тоже. Неудивительно, что рядом с нами билось всё бьющееся. Шесть шагов, разделявших нас, я преодолел практически по инерции, но едва Шурф начал оборачиваться ко мне, я струсил и сел на землю, подтянув колени к подбородку. Он со свистом втянул воздух и опустился рядом, одновременно собственнически загребая меня в свои объятия. — Пожалуйста, — тихо, но настойчиво произнёс друг, пытаясь поднять меня за плечо. — Откройся мне, Макс. Чего ты боишься? Мне не очень приятно думать, что меня. Я опустил колени и поднял голову. Шурф тут же завладел моими руками и покрыл их поцелуями. Нежными, но неотвратимыми. И вся его поза, каждый его жест словно бы говорил: ты — мой, ты под моей защитой и единственный человек, который может к тебе так прикасаться, — это я. Что это за существо такое — Шурф Лонли-Локли — который так привязался ко мне, что ещё немного и это станет преследованием? Как раньше мне льстило, что он — идеальный убийца — предупредителен и вежлив со мной, так сейчас льстило то, что он, именно он во всей своей совокупности, выбрал именно меня объектом своей сердечной привязанности. Но почему же мне так страшно от этого? Страшно, как будто меня пытаются поймать, посадить в клетку и ревниво стеречь. Ненавижу клетки! Но таков ли он — мой друг? Станет ли он делать со мной то, чего я сам не захочу? Факт, что не станет, не факт, что не захочет. Хоть это и противно самой гедонистической природе его кейифайиской натуры. Почему у меня никак не получается отыскать в себе ответное чувство, которого он так ждёт? Я знаю, он может где-то существовать — тот я, который с радостью согласится стать любовником Шурфа. Но где же его носит? Губы друга ласкают лицо, мои закрытые веки, и я едва замечаю, что уже лежу на спине, поваленный им в траву. Но что-то щёлкнуло во мне, и я хмыкнул пару раз ему в шею, когда он, зарывшись носом в мои волосы, застонал на грани слышимости. Лонли-Локли отстранился и вопросительно взглянул на меня. — «Хотите — буду безукоризненно нежный, не мужчина, а — облако в штанах», — с улыбкой пояснил я свой смех. — Это цитата про тебя. Его лицо приняло непередаваемое выражение, и я всё думал: укусит он меня, засмеётся или разденет прямо здесь и сейчас. — Я хочу быть с тобой сегодня, — прошептал Лонли-Локли мне на ухо. — Останемся на ночь в этом месте? — Шурф, нет, — я отвернул от него своё зацелованное им лицо — Дай мне время, Шурф. Привыкнуть к этому всему. Мой друг не ответил мне ничего. Он поднялся на ноги и осмотрелся. На какое-то время исчез из поля моего зрения, а когда снова появился, держал в руках только что найденную записку. Я говорю тебе: «В разлуке Ты будешь так же близок мне. Тобой целованные руки Сожгу, захочешь, на огне» — Я могу дать тебе сколько угодно времени, Макс, ты меня знаешь, — взволнованно и резко проговорил Шурф, настойчиво разворачивая моё лицо к себе. — Но что такое вот это, по-твоему? — он выхватил бумажку у меня из рук и потряс ею. — Это ты написал, не я. Макс, сколько времени дашь сам себе ты? Несколько секунд я оцепенело смотрел на Шурфа, наконец, отмер, огляделся, заметив, что совсем стемнело, и вскочил на ноги. Я пошёл, нет — почти побежал к палаткам ярмарки, где в центре небольшой «площади» горел высокий, не меньше полдюжины метров, «пионерский» костёр. Лонли-Локли не пытался меня остановить. Он двинулся следом за мной, но вид имел такой, будто между нами не было непонимания, не было вопросов без ответа. Его лицо снова было спокойным, движения плавными и отточенными, а дыхание медленное и размеренное. Я ворвался в весёлую людскую толпу, понял, что слегка замёрз, и начал пробираться ближе к огню. Вдруг иррационально испугался, что потеряю друга. Заозирался. Шурф Лонли-Локли задумчиво ходил вокруг кучи дров и хвороста, предназначенной для костра и внимательно разглядывал её, иногда слегка приподнимая носком сапога. Я бы наблюдал за ним и дальше, но гуляющая толпа вдруг увлекла меня в какой-то коллективный танец вокруг огня, из которого не так-то просто было выбраться. Собственно, моим выходным билетом стали несколько отдавленных кому-то ног и опрокинутый столик с кувшинами, полными камры. Когда я нашёл Шурфа снова, он сидел и читал книгу, быстро листая страницы, и не замечал ничего и никого вокруг. Я её сразу узнал — тот самый грешный поэтический сборник. Значит, он всё-таки нашёл мой странный подарок. Я присел рядом с ним, чувствуя, что слова будут лишними, и молча уставился на яркий костёр, жар от которого долетал даже до нас с другом. Лонли-Локли меж тем колдовал над самопишущей табличкой. Через несколько секунд он протянул её мне со словами: — Ты можешь бегать от меня, Макс, так долго, как тебе надо. Я не могу требовать, чтобы ты хранил эту табличку всё время, пока не устанешь обманывать себя и не посмотришь на меня, просто знай: эти слова очень точно выражают то, что я хочу тебе сказать. Пожаром жги и морем мой Ты поцелуев смыть не сможешь И никогда не уничтожишь Сознанья, что в веках ты — мой.