Бог холодной белой тишины

Коля в своей спальне проваливается в сон сразу после ужина, едва касается головой жесткой подушки. Оно и к лучшему - Тёмному отдохнуть нужно, поэтому Яков, убедившись, что сон у него спокойный, не тревожит его ни в сновидении, ни наяву. Бесу спать, время терять, неохота - тревожит его что-то в этом странном деле, обрастающем все новыми персонажами и переменными. Да еще мороз под вечер опустился такой, что сомнений не остается - если кто-нибудь рискнет сегодня в ночь высунуться из дому, найдут утром его искореженный труп неподалеку от деревни. Все эти признаки надвигающегося несчастья Яков хорошо изучил еще в прошлую встречу с Вендиго - холод, снежинки, падающие на землю под особенным углом, едва уловимый запах в воздухе - чистый, концентрированный мороз. Лучше возможности с Итхаквой встретиться возможно и не будет - накинув пальто и взяв трость в руки, Яков выходит из дома, плотно прикрыв дверь за собой. Прислушивается напоследок к Коленькиным сновидениям и, убедившись, что все в порядке, поворачивает в сторону реки, идя по дороге, по которой днем с Николаем ходили. Ночная деревня от дневной не больно-то отличается, как и явная сторона от обратной. В холодах нечисть особо не резвится. Гуро и сам бы предпочел дома у камина нежиться, а не здесь, в сугробах, хвост морозить, но дело есть дело, божество надо как-то уговорить перестать людей в таком количестве к праотцам отправлять. Подозрительно это и хорошим ничем не закончится - только охотой на ведьм, которых с перепугу сыщут даже на такое захолустье с полдюжины. Не дело это. Поэтому и вместо того, чтобы в кресле с портвейном над перспективами размышлять или Тёмного по разнообразным снам водить, Яков, морщась от пронизывающего ветра, стоит на берегу, терпеливо дожидаясь, пока вздорная старая нечисть обратит на него внимание. Происходит это почти сразу - нетрудно заметить, что холод обрушивается такой, что даже черту не по себе становится. Снежный вихрь заворачивается вокруг ног кольцом, ширясь и вырастая под завывания ветра, и вот уже кажется, что в снежных завихрениях можно разглядеть… нет, не лицо - глаза. Бесконечно черные провалы с вспыхивающими в глубине зрачками-звездами. Холод скользкими змеями забирается под воротник пальто, под камзол и рубаху, словно навязчивый неумелый любовник, обследующий пальцами каждый дюйм тела. “Я тебя помню” - гулко и глухо звучит на самой оконечности восприятия, заставляя кости вибрировать. Липкий холод затекает, кажется, под кожу, продолжая исследовать гостя. Холода Яков не боится, да и Итхаквы не боится, но… во всем этом есть что-то, заставляющее легкие сжиматься в спазмах, словно от ужаса. “Нет, боишься” - убеждает тот же голос, бесцеремонно подслушивая чужие мысли. Не стоит этого делать - это Гуро злит, а от злости черти только сильнее становятся - всем известно, кроме древних полумертвых богов. - Твое время прошло, - через силу произносит Яков, стерпев брошенный ветром в лицо ворох снега. - Упрямься сколько хочешь, но это правда. “Учить меня вздумал?” - ветер вокруг завывает, норовя полоснуть по коже. - Нужды нет тебя учить. Холод ледяной водой разливается по легким болезненной угрозой-предупреждением. - Будешь упрямиться - ведьму твою сожгу в сарае. И ты в этой глуши пропадешь, никто не вспомнит. А то еще и по-научному объяснят, - Гуро хмыкает, почувствовав, что стужа чуть отступает, - тогда вовсе пути назад не будет. “Чего хочешь, рогатый?” Вот уже и кости не вздрагивают от чуждых человеческому уху звуков. - Прекращай бесчинствовать - работать мешаешь. Да и впредь… - Яков замолкает, всерьез задумавшись. А что - впредь? - Меру знай, - выворачивается бес, скривившись. - Чего сейчас разбушевался-то? Или причина какая есть? Ветер, налетевший снежным бураном с реки, чуть не сбивает с ног.

***

За окном еще черным-черно, когда Коля стряхивает с себя остатки какого-то приятного, успокаивающего сна, и садится на постели, кутаясь в плохо спасающее от холода одеяло. И как только уснул, хотел же дождаться, как Яким захрапит и к Яше под бок забраться - греться о беса холодной ночью самое милое дело - и согреет, и сон теплый покажет, и обнимет так, что все тревоги как рукой снимет. А вот надо же - заснул, несмотря на холод. Но Яким-то храпит, слышно даже через стену, так что можно тихонько пробраться в соседнюю спальню, не боясь сгореть со стыда в случае неожиданной встречи. Халат поверх ночной рубахи Николай все равно, конечно, накидывает - да и теплее так, засовывает ноги в захолодевшие за ночь сапоги, коротко, жалобно ругнувшись, и почти наощупь выбирается из своей комнаты. Сначала в коридорчик, пахнувший тьмой и смолистой хвоей, потом по памяти до спальни Якова, затем, бесшумно, до кровати - неожиданно холодной и пустой. И вроде не с чего тревожному кому подкатывать к горлу, а тем не менее на миг становится не по себе - Коля даже рукой по постели проводит несколько раз, чтобы убедиться, что беса в постели нет. - За работой, небось, опять сидит. Не дождался, - со смешком успокаивает себя Тёмный и, пожалев, что так и не научился из пальцев огонек наподобие свечного выжигать, сползает с кровати, оглядываясь в спальне, залитой слабым лунным светом. Сейчас, когда глаза попривыкли к слабому освещению все кажется чуточку нереальным - словно приукрашенным переливами серебристого света и морозными узорами на окнах. На этот раз, шагнув в коридор, Николай замечает, что в гостиной вроде как еле-еле теплится огонек свечи, так что сомнений не остается, что Гуро устроился там за письменным столом с бумагами, которые Коля вчера принес от Карвина. - Яш, который час? - сквозь зевок интересуется Николай, промаргиваясь, чтобы оглядеть комнату, и только после этого понимает, что и здесь он тоже один. А свеча на столе действительно горит - синеватым, холодным пламенем, от которого по спине ползут мурашки. - Яков Петрович, - против всякой логики еще тише зовет Коля, оглядываясь. Внимание привлекает большое окно - белоснежные, подсвеченные луной линии расползаются причудливыми завихрениями по стеклу, узор множится и становится сложнее, притягивает взгляд. Зачаровывает, да так, что Николай подходит ближе, все еще одними губами пытаясь дозваться беса, так невовремя запропастившегося неизвестно куда. Морозные линии закручиваются изящными завитушками, вспыхивают тонкими иглами, растягиваются долгими линиями, но стоит прикоснуться к ним, придержать теплыми пальцами - замирают, растворяются водой, скатываясь по стеклу каплями. Забывшись, словно во сне, Коля проводит по рисунку раскрытой ладонью, стирая, а затем еще и еще, обжигая холодом кожу. Стирает узор слой за слоем, уже двумя руками, чувствуя, как коченеют пальцы, как холод ледяными змеями опутывает руки по локоть, как тянется дальше, норовя зажать в тиски грудную клетку. Но стекла за последним рисунком нет - руки проваливаются в ледяной воздух словно в сугроб, и тут же легкие заполняет тысячей иголок-снежинок, не вдохнуть-не выдохнуть, и глотку сводит спазмом - не крикнуть. Пальцы только судорожно скребут по воздуху, ловя снежные хлопья, которые и не думают таять на обмороженной коже, да вдоль хребта растекается липкий, противный холод, просачиваясь под кожу. - Ты куда сунулся, дурной! - Мир внезапно взрывается теплом, красками и голосом Якова. Все происходит так быстро, что не уследить, но через мгновение Николай уже стоит вместе с Гуро в гостиной, на столе действительно слабо теплится свеча - привычным золотистым светом, а от входной двери, сейчас запертой, намело приличный сугроб - это Коля видит, осторожно выглянув поверх плеча Якова. - Нашел время во сне ходить, - ворчит Гуро, пряча за напускной хмуростью недюжинное беспокойство. Николай отстраненно смотрит на то, как бес кончиками когтей по его запястьям выводит диковинные знаки - а следом по венам прокатывается волна жара, отогревая окоченевшее тело, и от этого ноги подгибаются, становится дурно и жарко, но все лучше, чем несколько минут назад. Чтобы не упасть, Коля хватается за пальто Якова, чуть не вскрикнув от обжигающего холода, которым веет от шерстяной ткани. - Садись, - тем же ворчливым тоном произносит Яков, подталкивая Николая к креслу, а сам тем временем стаскивает промерзшее пальто, небрежно бросая поперек стола. Свечка вздрагивает от движения воздуха, чуть ли не затухнув совсем, но под строгим взглядом беса выравнивается, занявшись ровным золотым огоньком. - Яш… - наконец-то подает голос Николай, послушно забравшись на кресло с ногами. Дурнота отступила, осталось только тепло и воспоминание о морозе, пытающемся просочиться под кожу. - Яш, все в порядке?.. Яким перестает храпеть, и Гуро, резко повернувшись в сторону комнат, по-особенному как-то смотрит в темноту, а через полминуты храп раздается опять, и Яков наконец-то кивает, немного рассеяно погладив Колю по макушке. Думает о чем-то, но пока не говорит, и от этого Гоголю хотелось бы возмутиться, но стыдно. - Тебя позвал кто-то? Ты на голос шел или за кем-то? - Яков протягивает Коле свою фляжку, накидывает ему на колени свое пальто - Коленькино любимое, кроваво-алое, и, подтащив стул из-за стола, садится напротив, пытливо глядя на Николая, осторожно пригубившего из фляжки что-то похожее на горячее вино с медом. - Я только проснулся и тебя пошел искать, - мотает головой Гоголь, вслед за этим тщательно пересказывая все, что помнил с момента пробуждения. - А может и не проснулся, - добавляет с сомнением, закончив и вспомнив ощущение какой-то зыбкой нереальности, которое он поспешно списал на сочетание снега за окном и лунного света. - А кто меня должен был позвать, Яков Петрович? - Да я тут, Коленька, ходил поговорить к виновнику большинства наших подследственных убийств… - Без меня ходили? - возмущенно ахает Гоголь, отчего Гуро удивленно приподнимает брови. Николая это, правда, совсем не смущает - у него даже щеки сердито розовеют от такого поворота. - Яхонтовый мой, я ведь и не обещал тебе встречи, - урезонивает Яков, как последнее средство используя свой особый мурчащий тон. - Для тебя это больно опасно, Итхаква силу не трудится контролировать. Я там едва не окоченел за дюжину минут разговора. - И о чем разговаривали? - теперь очередь Николая ворчать и хмурить брови, одновременно кутаясь в теплое пальто и прихлебывая горячее вино из фляжки. Обида все равно плещется где-то на донышке, а как же - хотелось ведь настоящее древнее божество увидеть. Очевидную дерзость Яков благостно пропускает мимо ушей, придвинувшись поближе, когда Коля из-под ресниц бросает виноватый взгляд. - О глупостях всяких в основном. О том, что негоже вот так людей пачками морозить, да еще и в одном месте. Тайга большая, мерзлота и того больше, а тут четыре - то есть, извини, три, - трупа за месяц. - Неужто причина какая есть? - Николай даже фляжку до губ не доносит, замерев от любопытства. - Есть причина, - кивает Гуро, не иначе как из-за страсти к театральности забирая у Гоголя фляжку и делая глоток. - Ведьма его уезжать собралась. Что странно, ведь о том никто не знает - ни староста, ни трактирщица, ни священник, ни полицейский. Писем ей никто не пишет - я уж справлялся об этом. Куда красотка среди зимы засобиралась? Голос у Якова становится задумчивым, но настроение это он с себя стряхивает, качнув головой. - От того Итхаква и в бешенстве пребывает. Никакого особого секрета, как оказалось. - Неужто сбежать собралась? - то ли восхищается, то ли ужасается Николай, рисуя в воображении картины возможных событий. - Заранее планировала убийство, чтобы было похоже на деяния её хозяина, предупредила его, что сбежать собирается… Ничего себе, так это она, получается, еще в прошлом году его упредила? - Любопытственно, - соглашается с невольным восторгом Николая Яков. - Очень даже любопытственно. Поговорим завтра с этой дамочкой… - Тут или уличил он её в чем-то незаконном и грозил в Канцелярию доложить, или вконец замучил проповедями - такое ведь тоже может быть, Яков Петрович? - Вполне может, - Гуро кивает, но задумчивость из взгляда его не уходит. - Тебя, голубчик, точно никто не звал, значит? Никаких голосов, никаких зеленых глаз или любых других? - Точно, Яков Петрович, - Коля только не крестится для пущей убедительности. - Это хорошо или плохо? - Да кто бы знал, душа моя, - тем не менее Яков заметно расслабляется и, поднявшись, протягивает Николаю ладонь. - Скорее всего Итхаква ко мне присмотреться решил, глянуть чем да как я тут живу, а тут ты, яхонтовый, как назло проснулся, вот тебя и затронуло, затянуло… Но если повторится какая чудь с холодом и снегом… Николай невольно тянется к бесу, зарываясь пальцами в темные с рыжиной волосы в попытке успокоить нехитрой лаской. Гладит кончиками пальцев основания рогов, вызывая у Гуро едва заметную улыбку, и думает, что все случившееся с ним в отсутствие Якова не особо хуже его обычных кошмаров. О том, что все взаправду произошло напоминает только остывший воздух в доме, да начавший таять сугроб со следами ног у двери. Прямо хоть шепчи на ухо встревоженному черту, что все хорошо, все не так уж страшно и, самое главное, он, Яков, ни в чем - ни в чем не виноват… Говорить вслух Коля смущается, но думает об этом так отчетливо и ясно, что Яша просто не может не услышать. А услышав - усмехается, забирает со стола свечу и тянет Колю за собой следом, в спальню.