Бог холодной белой тишины

Раньше времени задуматься не было, как должен Светлый выглядеть в Нави, но почему-то Коле все больше представлялось обличье вроде тех, что ангелам на иконах рисуют. Предрассудки, конечно, Яша вон вообще никак на беса не похож, да и вообще в своих видениях Гоголь ни одну тварь на каноничного черта похожую не видел. Страшнее - видел, а таких нет. Но старик от самого себя в Яви вообще не отличается - ряса, борода, старое сердитое лицо, испепеляющий взгляд, от которого Коле и вовсе дурно становится и больше всего хочется оказаться где-нибудь подальше. - Думаю, нам пора, - ровно произносит Гуро, поднимаясь с кресла и натягивая на руки тонкие замшевые перчатки. - Жаль, Афанасий Кузьмич, что никакой ясности вы в происходящее внести не смогли… - Да Яков Петрович, родной вы мой, я же любую помощь вам окажу, я вам клянусь - знать не знал, что там у псаломщика и Аглайки было, никого подозрительного не видел… Коля следом за Яковом поднимается из кресла, чуть пошатываясь, чувствуя в ногах, да и во всем теле слабость, граничащую с истомой. Дышать трудно. Идти еще сложнее. Вот уж красней - не красней, а Яков прав, стоило еще денек людям на глаза не показываться. - Может вы, отец Илларион, нам поможете? - усмехается Гуро, сдержано кивнув прошедшему в кабинет священнику. - Нешто новые вопросы появились? - язвительно отвечает тот. - Вы уж с такой тщательностью меня в прошлый раз расспрашивали, что никаких неясностей остаться не должно было. - Никаких и не оставалось, а новые вопросы появились, - в ответ на колкий тон Яков становится обворожительно - ядовито - любезен. За таким обменом колкостями сговариваются через полчаса в церковной ризнице разговор продолжить. На морозный воздух, жгущий щеки и легкие, Коля чуть ли не вываливается, едва удержавшись на ногах от накатившего облегчения. - Дурно выглядишь, душа моя. Давай домой тебя отведу, спать уложу, сам через час вернусь… - Вы прям как в сказке, - невольно улыбается Гоголь, полной грудью дыша обжигающим воздухом. - Я с вами хочу, Яков Петрович. Ну что я за обуза такая, будто принцесса - дома лежать да вас ждать. Я справлюсь, мне только воздуха бы побольше. Гуро как-то неопределенно хмыкает - будто своим каким-то мыслям, - но кивает. - К Василию Степановичу заглянем сейчас насчет корреспонденции, потом к Иллариону, и домой. Хотел бы я сказать, что круг подозреваемых сужается, но он пока только разрастается с чудовищной скоростью. - Хотите в письмах глянуть, не угрожал ли кто Алексею Матвеевичу? - догадывается Николай, догнав Гуро после небольшой заминки на дороге, когда Гоголю пришлось петлять мимо выводка чьих-то закутанных по самые глаза весело гогочущих ребятишек. Яков через такие препятствия проходил словно раскаленный нож сквозь масло. - Именно. Маловероятно, конечно, что кто-то в столице на него зуб имел, я перед отъездом первым делом об этом поинтересовался… - И когда только все успеваете, - завистливо вздыхает Николай. Гуро усмехается, закатив глаза. - Но вдруг есть обстоятельства, нам неизвестные, - продолжает он и, на мгновение замолкнув, окликает идущего по улице Карвина - тот отрывается от каких-то разъяснений, которые давал паре огромных, как платяные шкафы, мужчин с ружьями за спиной. - Яков Петрович, вы ко мне проходите, обождите четверть часа, если нетрудно… - просит полицейский, выразительно глянув на насупившихся бугаёв. - Очень люди спешат… - Ничего-ничего, мы подождем, - удивительно покладисто соглашается Яков, даже Коля изумляется. И продолжает изумляться, гадая про себя, с чего бы такая сговорчивость ровно до тех пор, пока не снимает пальто у Василия Степановича в прихожей, с удовольствием избавляясь от так надоевшей тяжелой одежды. Яков только перчатки снимает и прислоняет трость к стене, к той же стене, прогретой теплым воздухом, прижимая и обомлевшего от такого напора Николая. - Яш… - потрясенно бормочет тот, возбужденно задыхаясь от скользнувших под жилетку холодных ладоней. - Молчи, - приказывает Яков, и не подчиниться Коленька просто не может - замолкает, всхлипывая от пьянящих прикосновений, обессиленно зарывается носом в холодный мех воротника, когда ладонь Якова, ловко скользнув под штаны и исподнее, плотно обнимает уже твердый и истекающий смазкой член. - Вот так, - хвалит едва слышно поскуливающего юношу бес, размеренно двигая рукой по налитой желанием плоти. - Хороший мой... Коля его слов почти не слышит, поглощенный совершенно новыми, острыми чуть ли не до боли ощущениями - жаркое наслаждение смешивается с жгучим стыдом и, одновременно, с леденящим страхом быть пойманным с поличным. Страхом совершенно иррациональным, но от того не менее реальным. Он что-то бормочет в ответ, почти не размыкая губ, чтобы длинный мех не попал в рот, и тянется к Якову, натыкаясь руками только на холодную ткань пальто. Руки обессилено опускаются вдоль тела, зато бедра почти непроизвольно двигаются в такт с ласкающей член рукой, а Яков прижимается теснее и накрывает губами губы, даря поцелуем такое облегчение, о котором Коля почти уже и не мечтал. - Сейчас будет хорошо, родной мой, - мурлычет Яков, и Коля ему верит. Не может не верить, после того как тот целует в шею, одновременно мягко обхватывая ладонью головку, как-то по-особенному погладив, и тело затапливает искрящимся, игристым возбуждением, легким и сладостным, мало похожим на тяжелую жаркую похоть только недавно распиравшую грудную клетку изнутри. - Молодец, - шепчет Яков в губы, лаская дыханием. Ладонь его двигается неторопливо, но правильно; со смущением Коля думает, что и сам не смог бы приласкать себя так хорошо. - Научишься, - обещает бес в ответ на невысказанные мысли. - Я ведь обещал тебе, что научу… - Яшенька… - с губ срывается форменный скулеж, утонувший в серебристом мягком мехе. Бедра непроизвольно толкаются вперед, в обхватывающую плоть ладонь, пальцы царапают стену за спиной, а сквозь сомкнутые в попытке сохранить хоть подобие тишины губы доносится негромкий скулящий стон. - Тише, душа моя, - шепчет Яков, свободной рукой зарываясь в Колины волосы и прижимаясь так тесно и жарко, что на несколько долгих мгновений Коля вовсе забывает, что они оба одеты, ему кажется, что они сплетаются обнаженными возбужденными телами, сливаясь воедино словно за миг до обоюдного оргазма. От обрушившегося удовольствия и облегчения от разрядки Коля беззвучно кричит, прижавшись губами к шее Якова, точнее, это Яков его прижимает за затылок, кончиками пальцев обводя слишком чувствительную плоть. Чуть придя в себя, Николай во все глаза смотрит на то, как Яков облизывает длинные свои грешные пальцы, собирая языком жемчужно-белесое семя, оставшееся на коже. Это зрелище бьет под дых, так что воздуха не хватает, и если бы тело способно было испытать прилив возбуждения так скоро, Коля бы в нем утонул. Единственно правильным ответом на такое кажется поцеловать беса в губы, слизнуть собственный терпкий вкус с кожи, застонать обессиленно в рот, выражая благодарность за то, как заботливо Яков приводит в порядок его одежду. - Соберись, яхонтовый, дел невпроворот, - негромко предупреждает Яков, одернув на Коле жилет и взглянув в прикрытые ресницами светлые глаза. - Быстрее закончим, быстрее домой вернемся. Что-то меня знатно утомил этот деревенский быт. Последние слова Яков произносит уже отойдя на приличное расстояние, оглядывая со сдержанным интересом кабинет Василия Степановича, который как раз в эту минуту подходит к дому - Коля видит его сквозь очищенное от изморози стекло. - Корреспонденции у Алексея Матвеевича было немало, - начинает Карвин с порога, едва обтряхнув с сапог налипший снег и сдернув шапку с головы. - По нашим меркам даже очень немало - ни я, ни Афанасий Кузьмич столько писем, наверное, не получаем. - И от князя Гагарина есть? - бормочет Яков, перебирая бумаги в выставленном Василием на стол ящике. - Есть, Яков Петрович, мне попались, когда я имущество описывал. Алексей Матвеевич все отцовские письма хранил в отдельном сундучке. Гоголь тоже подходит к ящику, пробегаясь кончиками пальцев по бумагам, не заметив даже, как Яков замирает, чтобы ему не помешать, и вытягивает наугад какое-то письмо. Убедившись, что в обморок падать его секретарь не надумал, Гуро, побарабанив пальцами по краю ящика, просит Василия Степановича доставить весь этот груз к нему в кабинет пояснив, что такого количества писем совершенно не ожидал. Это Коля слушает отвлеченно, пробегаясь взглядом по строчкам, исписанным убористым красивым почерком человека, привыкшего и любящего писать письма. “Хотелось бы мне надеяться, Алексей, что ты все так же тверд в своих убеждениях и разумен в решениях... “ - А что за колоритные персонажи требовали вашего внимания? - кивком Гуро указывает в сторону улицы, то ли нарочно давая время Коле дочитать, то ли оттягивая момент, когда придется двинуться в сторону церкви. Коля на него искоса взгляд бросает, просто полюбоваться, застывшим в привычной позе, оперевшись руками на трость, бесом. “Одно радует, что твое упрямство обычно подкреплено твоим благоразумием - словно бы ты, сын, в наследство получил самую лучшую черту характера твоей покойной матушки, и самую худшую - мою”. Карвин что-то рассказывает про охотников, приехавших то ли на промысел, то ли на разведку. “Письмо это должно попасть к тебе накануне Нового Года, так что считай это моим тебе подарком, первым за последние годы и единственным, о котором ты просил за всю жизнь”. - Надо же, - не удержавшись шепчет Гоголь, виновато глянув на Якова, когда понимает, что сказал это недостаточно тихо. И теперь придется делиться своим открытием вслух. - Что-то интересное, Николай Васильевич? - с мягкой заинтересованностью спрашивает Карвин, вопросительно приподняв светлые брови. Яков чуть заметно кивает, разрешая вслух озвучить, и Николай не слишком охотно продолжает: - Старый князь Алексею Матвеевичу благословение свое дал на брак с ве… с Аглаей Семёновной. В конце года письмо написано, - Николай заглядывает в конец пространного письма на нескольких листах и уточняет: - Двадцать седьмого декабря. - Очень… щедро с его стороны, - с полдюжины секунд Яков подбирает подходящее определение, выдавая свое искреннее удивление. - Я бы даже сказал великодушно. Секундное удивление пропадает, и Яков снова выглядит как и всегда - чуть насмешливым и совершенно уверенным в себе. - Надо же, - легко соглашается Карвин, глянув на то, как Гоголь опускает письмо обратно в ящик. Николаю кажется, что смотрит он не столько на письмо, сколько на его руки, дольше нужного и приличного задерживаясь взглядом, отчего Николай, смутившись, прячет руки в карманы. Письмо это все никак не идет у Гоголя из головы, да до такой степени, что весь разговор Якова со священником он умудряется прослушать подчистую. Гуро, правда, ему это позволяет, ни разу не одернув заплутавшего в своих мыслях секретаря, кроме того момента, когда уже нужно было уходить. - С этими Светлыми одни проблемы, честное слово, - ворчит Гуро попозже за ужином, состоящим из тушеного мяса с овощами и терпкого красного вина, в кувшине выставленного Катериной перед столичными гостями. К чаю трактирщица обещала пирог с яблоками подать, за что Яков её рассеяно поблагодарил, но, судя по отсутствию особого интереса, в свои мысли он погружен был не хуже Николая. - Вы про то, что к нему на проповеди с окрестных деревень съезжаются? - этот кусочек разговора вытащить из памяти удается просто чудом. Яков даже одобрительно хмыкает, оценив, и кивает, плеснув себе в стакан вина. - Очень уж задачу усложняет, - кривится бес. - А тебя что гложет, голубчик? В ответ Николай только плечами пожимает, не сумев толком сформулировать, что именно его гложет. Что-то в этом письме не так, а может и не в письме вовсе дело - какая-то мысль крутится чуть ли не на кончике языка, но никак не желает оформляться. - Ты поспи сегодня, яхонтовый. Хочешь - у меня ложись, теплее будет. Но я в ночь поработаю, хочу перечитать все, что Алексею в последние месяцы писали. Николаю удается удержаться от какого-нибудь удивленного комментария, напомнить себе, что ночи в постели Гуро проводит по большей части только ради него, а не из простых человеческих потребностей в отдыхе. Но ящик с письмами действительно внушительный, и легкий укол стыда за свою неспособность помочь Николай чувствует весьма отчетливо, хоть сам Гуро его и не винит. Напротив даже - укоризненно качает головой в ответ на тревожные Колины мысли и, согрев взглядом темных глаз, предлагает “не ждать, по обыкновению, пока трапеза остынет”. Как тут ослушаться? Что в такой мелочи, что в том, что сон Коле все еще необходим, хотя как-то Гуро обронил, что когда-нибудь Темный вполне сможет отказаться от этой бесполезной траты времени. Когда-нибудь, но точно не сейчас. А Яким так старательно расстилает постель, сверху застелив неизвестно откуда добытым теплым одеялом, что Николаю кощунством кажется перебираться под покровом ночи в другую. Зачем, если Яков четко дал понять, что спать не будет, а значит все, что Коле останется - его запах на шелке простыней? Так и до утра проворочаться можно, а завтра снова только обременять Гуро своей бесполезностью. Под эти невеселые мысли Коля долго ворочается под тяжелым, но теплым одеялом, прислушиваясь к завываниям ветра за стенами дома. До тех пор, пока Яков не находит минутку, чтобы отвлечься от работы, видимо почувствовав, что подопечному его никак не спится. … опять глупости себе придумываешь, сердце мое? - ласково мурлычет Яков, приглаживая Коленькины мысли как взъерошенного испуганного кота. … спи, яхонтовый. Утро вечера мудренее, верно народ говорит. Спи. Снится Гоголю старый князь Матвей Гагарин, которого он в жизни-то ни разу не видел. Седой и сильно лысеющий с печально изогнутыми губами и безысходной какой-то тоской в больших карих глазах. Но почему-то сразу становится понятно, что это именно он - то ли фамильное сходство с сыном налицо, то ли от того, что он письмо пишет то самое, которое Николай давеча прочитал. За зашторенными высокими окнами завывает ветер и метет метель - как раз перед Новым годом столицу замело. Пишет князь неторопливо, обстоятельно, Коля заскучать и утомиться успевает, но почему-то никак не может из этого сна выпутаться, а Якова из-за такого пустяка звать не хочется. Вот Гоголь и терпит, надеясь, что ничего жуткого не произойдет. Ничего особенного и не происходит - князь неспешно дописывает письмо, ставит дату, глянув в окно с каким-то хмурым сомнением, запечатывает письмо красным сургучом, оставив гербовый оттиск и, подозвав лакея, передает конверт ему. А после сон скатывается в какой-то сумбур, состоящий словно из воспоминаний о дороге до Архангельска - ржание коней, холод, снег, ветер, бесконечные степи и бесконечные леса, все в снегу и конца и края этому ужасу не видно вплоть до губернаторского дома, после такого путешествия кажущегося особенно дружелюбным. Тут-то Николай и просыпается, сев на кровати и зябко поежившись от обдавшего плечи и грудь едва теплого воздуха. За стенкой богатырски храпит Яким. За окнами ветер затих, словно вся природа погрузилась в сон. И только Яков Гуро где-то совсем неподалеку не спит, переворачивает холеными длинными пальцами листы дорогой бумаги, вчитываясь в послания, адресованные мертвецу. Так и есть - при свете свечи, которая горит с самого заката, ни капли не убавив в высоте, Яков листает желтоватые страницы, перекладывая конверты со стола, куда они высыпаны, обратно в ящик. Коля все это воочию видит, потому что останавливается на пороге гостиной и никак не может вспомнить, как обувался, как вышел из своей спальни и как шел по коридору, охваченный одной только пульсирующей в висках мыслью. - Три дня всего! - выпаливает он, когда Яков поднимает на него взгляд. Бес выглядит озадаченным. - Ты, душа моя, про то, сколько мы здесь? Так… - Да нет, Яков Петрович, нет, - Николай мотает головой, эмоционально взмахивая руками. - Нет же. Князь сыну письмо написал двадцать седьмого декабря, да еще и вечером. Почтовые кареты так быстро не передвигаются, значит отправлял письма князь с нарочным. И не первый раз, если точно знал, что письмо до конца года дойдет к адресату... - Но гонца с письмами никто в Талаге не заметил за все время, что Алексей Матвеевич тут провел, - продолжает Гуро, отложив исписанные листы на стол и жестом подзывая Гоголя к себе. Тот только сейчас соображает, что даже халат накинуть забыл, так в ночной рубахе и выперся. - Значит, в Архангельске оставлял, если бурана нет, почту каждый день возят. Хм. - Накину что-нибудь, - бормочет Николай, неуверенно шагнув назад под удивленным взглядом Гуро. - Ну не одни ж мы в доме, ну Яков Петрович… - Что ж мне с тобой делать, стыдливое ты мое сокровище? - риторически интересуется Яков, но против Колиного ожидания не остается ждать, а идет следом, останавливаясь на пороге спальни, оперевшись плечом о дверной косяк, пока Николай завязывает пояс халата и прибирает так и лезущие в лицо волосы. - Постой-ка, - Яков озадаченно хмурится, а Коля и правда останавливается, с руками на затылке, стягивающими непослушные волосы лентой. - С чего ты взял, что князь писал письмо вечером? Сон свой Коля скрывать не собирался, но и особо важным не считал, потому сразу с него и не начал. Но все равно пришлось рассказывать - с самого начала и до самого конца, несмотря на то, что последнюю сумбурную часть пересказывать не хотелось - обычный бессвязный сон. - Отчего ж бессвязный? - возражает Яков, постукивая пальцами по косяку. - Сумбурный - да, но не бессвязный. И, говоришь, в окончании его губернаторский дом увидел, не постоялый двор? - Так не был же я на постоялом дворе, откуда мне знать, как он выглядит, - Гоголь, к тому времени уже сидящий на краю своей постели, пожимает плечами. - Ты и Матвея Гагарина в жизни не видел, однако описал его очень точно, - парирует Яков. - Нарочный, значит, знал, чье письмо и кому везет… Интересно, интересно… Мурлыча это скорее себе под нос, чем для Николая, Гуро проходит по комнате из угла в угол, задумчиво меряя шагами пол. - Ну что, душа моя, может еще разок видение за хвост поймаешь, чтобы уж совсем старому черту работу облегчить? “Да ну вас”, - ворчит Коля, невольно кутаясь плотнее в халат, когда понимает, что уже несколько минут не слышал храпа Якима. И точно, как чувствовал - верный слуга секунду спустя осторожно заглядывает в распахнутую спальню, хмурясь спросонья. - Иди, Яким, в порядке все, - отмахивается Николай, окончательно смирившись с тем, что присутствие Якова в его спальне Якима совсем не удивляет. - Неурочное совещание, - хмыкает Яков, не отрываясь от своих мыслей. - Да с чего ж все-таки губернаторский дом? Посыльному там что делать? Яким неожиданно так выразительно на Николая смотрит, что тот, на мгновение растерявшись, кивает, разрешая: - Говори, что хотел, Яким. - Вы, ваше высокородие, извиняйте, но речь-то про архангельского губернатора? - басит Яким, явно смутившись. - Про него, голубчика, - Яков, наконец-то остановившись, благосклонно кивает, взглянув на слугу. - Какие-то соображения есть? - Да какие соображения, Яков Петрович, просто на губернаторском дворе всех гостей со столицы аль с Москвы привечают - больно хозяин сплетни столичные любит. Ну если не высокого происхождения гость, то за стол да в дом, конечно, не зовут, но ужином на конюшне накормят. Я-то с конюхом разговорился, с одной губернии мы родом… Яким, совсем стушевавшись, замолкает - Коля и сам бы затих под таким взглядом Якова. Бес на слугу смотрит задумчиво, как удав на мышь - сейчас сожрать или потом? - но затем смаргивает и ощущение это пропадает, просто чересчур уж внимательный у Якова взгляд. - Не думаю, что нарочный много трепался насчет того, от кого едет, - предполагает Коленька тихо-тихо. - Чаем-то поят при губернаторской конюшне? - чуть растягивая гласные, как всегда, когда дело принимает интересный оборот, интересуется Яков. - А как же, ваше высокородие, - бормочет Яким, чуть скосив глаза. Даже Николаю понятно становится, что не чаем - ой не чаем - при губернаторских конюшнях разговорчивых гостей потчуют. Или неразговорчивых, чтоб разговор шел веселее. - Раз приедет - не проговорится. Два приедет - не проговорится, - словно детскую невеселую считалочку чеканит Гуро. - На десятый раз сболтнет, а писем князь немало сыну писал. Так что по всему выходит, Иван Андреевич, радушный наш хозяин, как минимум что-то да мог знать об Алёшке Гагарине. Яков снова одаривает Гоголя взглядом вроде “как насчет еще одного весьма продуктивного видения, душа моя?”, но прежде чем Коля успевает как-то среагировать, взмахивает руками. - Так, совещание окончено, ночь на дворе глубокая. Тебе, Яким, за информацию спасибо, отблагодарю. Вы, Николай Васильевич, спать ложитесь. А мне подумать нужно.