Листая книгу, надейся на себя

      То, что психбольница не только тебе нужна, дядя Стэн, я даже не сомневаюсь! Но и в том, что ты мне нагло врёшь, тоже. Этот голос я запомнил очень хорошо! Осталось лишь понять, где и зачем ты прячешь Сайфера?       Он спросил меня, не слышал ли я, что конкретно он говорил. Я отшутился, но даже дураку понятно, что я и не должен был это слышать. Значит ли это, что он что-то от меня скрывает? Определённо, значит. Дядя Стэн, ты поступил очень глупо, пробудив во мне одно из моих самых плохих, по мнению окружающих, качеств — любопытство. Теперь я считаю делом чести узнать, что ты задумал и как это относится ко мне, а в том, что это касается непосредственно меня, я не сомневаюсь! Иначе бы ты не стал ничего от меня скрывать. И не хотел бы, чтобы я нашёл Дневник…       Этим летом на меня обрушилось столько проблем! Дядя, тот парень в зеркале, Дневник… Голова раскалывается! А в Дневнике я нашёл то, что даже после пятого прочтения не заметил. Вернее, заметил, но не придал особого значения. Шифры на страницах. В основном это были единичные строчки внизу страницы. Но один из разворотов книги полностью зашифрован. А где-то в середине Дневника, за несколько страниц до резкого обрыва записей, начерчены какие-то странные символы, линии и знаки. Похоже на послание инопланетян, если честно…       Благодаря своему говорливому прадяде я полночи не мог уснуть. Но всё-таки надо отдать ему должное — этой ночью я спал без кошмаров.       Наутро Стэн объявил, что переселяет меня в другую комнату. Он аргументировал это тем, что раз я такой неженка и не могу уснуть из-за его разговоров (интересно, почему я — неженка, если он орал чуть ли не на весь особняк?), то так будет лучше и для меня, и для него. Мне не очень понятно, каким местом это будет лучше для него, но я узнал его достаточно хорошо, чтобы понять — на такого рода вопрос он мне не ответит. Значит ли всё это, что он опять что-то скрывает? Не знаю. Возможно, особенно если учесть, что он переселил меня к черту на кулички, в левую часть особняка (его кабинет находится в правой). Что-то мне подсказывает, что это было сделано для того, чтобы я никакими маршрутами не проходил мимо его кабинета. Долго ходы продумывал? Вероятно, всю ночь. Что ж, я не буду спорить. Может, хотя бы высплюсь.       Моника сидела молча, жевала бутерброд с сыром, заедая его кашей, и загадочно поглядывала то на меня, то на дядю. Я уже понял, к чему ведёт этот выразительный взгляд. Сестра, вероятно, дожидалась, когда кто-нибудь из нас сам спросит её о свидании. Но никто из нас этого делать не собирался. Вскоре ей надоело это занятие: — Ламаник, помнишь, ты вчера спрашивал о моём свидании. В этот момент я скорлупой почувствовал, что она не ждёт от меня никакой другой реакции, кроме вздоха и закатывания глаз. Но не только ей нравится бесить людей. — А я всё ждал, когда же ты, наконец, скажешь, — усмехнулся я, заставляя сестрицу удовлетворить свою потребность в реакции типа «как меня всё достало» самостоятельно. — Вы о чём? — встрепенулся дядя Стэн. — С добрым утром! — хором воскликнули мы с Моникой. — Ну так что? — требовательно спросила сестрица. — Ты же не отвяжешься, так? — спросил я, автоматически давая своё согласие на право Моники рассказать свою интереснейшую историю. — Не отвяжусь! — расплылась в улыбке сестрица и начала свой рассказ. — О, это было прекрасно! Только Гидеоша был каким-то застенчивым. Ну это даже было мило! Сначала мы пошли в парк. Около палатки с мороженым я упросила его купить мне клубничное, а ему — какое он захочет. Он сказал, что у него нет денег, тогда я дала ему свои! — Зачем? — равнодушно встрял я, — Сама не могла заплатить? — Ничего ты не понимаешь! — воскликнула она. — Это же неправильно, когда девушка платит! — Стереотипные мысли. — Заткнись! Не мешай рассказывать! — Хорошо. — Так вот. Он так покраснел тогда, так покраснел! Но это было так миленько! Вот, а потом мы пошли к озеру. Там мы сели у берега. Я всё пыталась положить голову ему на плечо. Но он постоянно отодвигался! И вообще, он так мало разговаривал! Создавалось ощущение, что он меня боится! — на этом моменте сестра обиженно надула губки. Я прыснул. — Тебя даже родной брат иногда боится. Что ты хочешь от человека, который видит тебя третий раз в жизни? — Как ты уже бесишь! — взорвалась Моника. — Я занимаюсь этим на протяжении четырнадцати лет. Могла бы уже привыкнуть. — Ладно. Я не обращаю на тебя внимания. А потом к берегу подплыла лодка, и из неё вышли парень и девушка. Мальчик в зелёной рубашке, брюнет. И готка какая-то. Рыжая. Парень жался от неё, а она всцепилась в него и не отпускает! Мне аж жалко его стало! «Думаю, Гидеон хорошо его понимал в этот момент», — промелькнула у меня мысль. — И мне так захотелось прокатиться на лодке! Это так романтично! Но Гидеоша почему-то сразу убежал!* — Моника опять скривила обиженную рож… то есть, эээ… лицо. Обиженное. Я зевнул. — Вот ты всё говоришь, Гидеоша, Гидеоша. А фамилия-то у него какая? — А что, тебя только это заинтересовало? Пайнс его фамилия. Не знаю, что на меня нашло в тот момент. Может, высвободилась энергия, а может, я просто поехал крышей. Но я засмеялся в голос. — Пайнс? Серьёзно? — Что тебе не нравится, Ликующий**? — сделала бровки домиком сестра. — Меня-то как раз всё устраивает. Не даром же я Ликующий! — не мог остановиться я. — Ага, ликующий дебил, — сложила она руки на груди. — Ты б хоть что-то новенькое придумала, — наконец просмеялся я, поставил пустую кружку на стол, встал и пошёл по направлению ко входной двери, параллельно говоря слова благодарности за завтрак.       Дядя посмотрел на меня косым взглядом. И мне показалось, что он знает что-то и чего-то ждёт. От этого взгляда мне стало ещё смешнее, и я с новой силой залился хохотом. Видимо, это никому не понравилось, потому что меня буквально вытолкали из столовой, за локоть притащили в мою комнату и бросили смеяться на кровать. Кто именно это был я не разглядел из-за слёз, навернувшихся на глаза. Но по знакомому голосу, проворчавшему: «А кто-то ещё говорил, что мне психбольница нужна», — я сделал вывод, что это Стэн.       Сквозь смех я расслышал стук двери. Никак не мог успокоиться. Я смеялся сначала по-обычному, заливисто, громко и весело. Но потом смех стал нервным и даже каким-то истерическим. Я сам внутри себя испугался за свою психику. Я уже и забыл, с чего всё начиналось. Из глаз текли слезы, болел живот, я уже начинал задыхаться, но остановиться не мог. Как только я начинал успокаиваться, смех опять подступал к глотке, и я хохотал с новой силой. Снова хлопнула дверь. Я почувствовал, как кто-то прыгнул на кровать, схватил меня за плечи и начал причитать: — Братик, успокойся, пожалуйста. Что с тобой? Ты уже пятнадцать минут смеёшься! Без перерыва! Что смешного? Ты никогда так долго не смеялся. Дядя сейчас врачей вызовет! — чуть не плача, говорила Моника. Хоть она пыталась вразумить меня в своей обычной манере, было ясно, что она за меня волнуется. Голос был взволнованный и сильно дрожал. И я не помню, когда в последний раз она называла меня «братик»…       Да я бы и сам рад успокоиться! Но как будто с цепи сорвался. Мне самому уже было не смешно. Мне было очень страшно. Казалось, я сейчас или задохнусь, или лопну. Но… Я не мог. Я уже даже не хохотал и не смеялся — я хрипел и кашлял, выдавая эти ужасные звуки за смех.       И тут сестра сделала нечто очень неожиданное и для меня, и, кажется, для неё самой. Она сильно-сильно прижала меня к себе. Эти объятия так меня удивили, что подействовали должным образом. Я стал потихоньку успокаиваться и уже не смеялся и не хрипел, а тихо плакал, прижавшись к ней и наплевав на чувство собственного достоинства. Она гладила меня по спине и ласково шептала на ухо: — Всё хорошо, Ламми. Плакать не надо. Ты успокойся только. Вот так. Уже всё кончилось, правда? Так бывает, наверное? Всё будет хорошо. Ты только успокойся. Ладно?        Я никогда не любил, когда она называла меня «Ламми». Но сейчас я был даже благодарен ей за это обращение. Я обнял её и закивал, давая положительный ответ на все её вопросы. — Эх, шизик ты мой ликующий, — напоследок по-доброму пошутила она. Я хихикнул, но тут же замолчал, боясь очередного приступа. Моника встала с кровати, улыбнулась и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. Я обессиленно упал на кровать. Тяжело дышалось, живот болел так, будто я полчаса качал пресс без остановки. Глаза были мокрые, и где-то на простыне остались два темных пятна от слёз.       Я дрожал. Страшно. Наверняка теперь меня будут считать сумасшедшим, поведут к врачу или отправят в психушку. Нет. Я же нормальный! Или уже нет? Надеюсь, что обойдется. Ведь это же единичный случай. И что же всё-таки на меня нашло? Не могла же только фамилия этого мальчишки так меня насмешить? Не знаю… Не знаю, не знаю, не знаю! Я вообще хоть что-то знаю?!       Сейчас не хочу об этом думать. Потом… Всё потом… Сейчас хочу думать о Монике. Она действительно волновалась за меня. Она пришла успокоить меня. Она пришла помочь. Да, мы часто ссоримся. Постоянно препираемся. Но мы же брат и сестра, чёрт побери! Я уже и забыл, что мы друг друга любим… Но сейчас, я не держу на неё ни зла, ни обиды, я простил ей всё-всё, что она сделала мне за четырнадцать лет. Внутри чувства только искренной благодарности и любви. И немного вины. Я заставил её волноваться. И мне… стыдно за это.       Очень хочу отблагодарить её и извиниться. Но я не могу даже приподняться на локтях. Голова тяжелая, веки слипаются. Поэтому я решил отложить это дело на более позднее время, закрыл глаза и провалился в сон.