Сломленные

***

Крис остался еще на вечер. Было решено заказать пасту, и Линд заявила, что есть блядскую карбонару без красного полусладкого, это кощунство. По итогу карбонару они не доели, а вот полусладкое зашло как надо. Они придумали сыграть в «Правда или Действие», раскручивая выпитую бутылку. Шистад пообещал самые пошлые задания, если Линд откажется говорить правду, на что заметно хмельная Линд показала ему средний палец. Убедиться в серьезности угроз Шистада случилось сразу: Ханна выбрала действие, и он потребовал показать ему грудь. Пьяная, но еще не отупевшая Линд полезла в телефон и сунула под нос Шистада первую попавшуюся картинку женской груди. Он ведь не уточнял, что хотел видеть именно ее грудь. Она щелкнула его по носу своей изворотливостью, и Шистад разозлился. Когда бутылка так кстати показала на Линд пять раз к ряду, Шистад замучил ее от «покажи какого цвета твое нижнее белье» до «покажи свою любимую позу в сексе». И когда на шестой раз Линд сдалась и выбрала правду, Крис думал долго. — Ну что, котелок перегрелся? — подстебывала она. — Считаю до трех и задаю свой вопрос. — Не мухлюй, Линд. Есть у меня один. И он спросил, кого бы она выбрала: его или Вильяма. — Конечно, Вильяма. — И почему же? — Да потому что он хотя бы не стремится затрахать все, что движется вокруг и носит юбку. — Если Магнуссон не афиширует, еще не значит, что он не такой же. Его определенно задел ее ответ, и чтобы простебать Шистада до конца, она пообещала в следующей жизни непременно выбрать его. — Где у тебя можно покурить? — вдруг спросил он. Кухня вдохнула холодный воздух через открытое окно, взамен отдав улице чуточку своего тепла. Шистад удобно примостился на подоконнике, пока Линд сбегала в туалет, умыла лицо ледяной водой и немного протрезвела. Вернувшись, она уловила специфический запах, он был вовсе не сигаретный. — Травка? Они раскурили косяк на двоих, и игра в бутылочку приняла новые краски. Каждый следующий вопрос был хлеще предыдущего: первый поцелуй, первый секс, эрогенные зоны, самые грязные фантазии, фетиши. Они настолько увлеклись, что забыли к чертям о бутылке. Линд сказала, что хочет сделать одну чертовски глупую штуковину, но ей нужно, чтобы Крис закрыл глаза. — Обещаю, больно не будет, — Ханна провела ладонью от его лба до губ. Кончик ее пальца коснулся его переносицы и вниз до кончика носа; Шистад улыбнулся, от чего его ресницы слегка дрогнули. А потом она чмокнула его в до сих пор улыбающиеся губы, и придуманные от нечего делать границы размылись совсем. Вино, трава, разговоры о сексе и горящие дьявольским огоньком глаза Линд привели к тому, чтобы Шистад грубо засунул свой язык в ее рот, смахнул со стола все лишнее и посадил туда Ханну. Уже по инерции пристраиваясь между ее ног, он не чувствовал ни ее сомнения, ни страха, потому что Линд отчасти знала, куда лезет. Либо он уничтожит ее до конца, либо спасет. Конечно, было пиздец как подло цеплять на Шистада такую ношу, не сказав ему ни слова. Но знал ли он как хреново изо дня в день просыпаться с мыслями о ничтожности и бессмысленности своей жизни, с постоянным страхом, какую боль могут причинить другие, если над тобой морально и физически надругался любящий тебя человек? Знал ли он, после чего начинает казаться, что это твой предел? Когда нарываешься на драку, чтобы в памяти раз за разом не всплывала твоя голая мать, и тебя избивают до полусмерти? Когда теряешь любой смысл в жизненном хаосе? А может, когда захлебываешься блевотиной над унитазом в чужом доме? Или греясь под лучами скупого солнца между занятиями на школьном дворе, думая, что не хочешь снова услышать родительскую ругань даже через орущую в наушниках музыку? Или может, когда видишь на чужом запястье попытку закончить все самостоятельно? Крис не понаслышке знал, как это, когда ты ломаешься. — Линд, я хочу знать, — он пересилил себя, смог остановиться и задать ей волнующий его вопрос прежде, чем все превратилось бы в действительно страшный пиздец. Блять, Кристофер. Сначала ты старательно сбегаешь от проблем, закрываешься в себе, прячешься от окружающих и наивно полагаешь, что сумеешь обезопасить себя так. Ты возводишь стены и выкапываешь пропасти между собой и миром. Ведь все, что не смогло тебя убить, тебя сломало, но ведь сделало предусмотрительней. Дважды на брошенные грабли ты не наступишь, казалось бы. Но потом тебе по яйцам врежет невзрачная девчонка, а чуть позже она расскажет, почему вспорола себе вены кухонным ножом, и ты вспомнишь, для чего вообще строил эти стены. Линд не вдавалась в подробности. Она только сказала, что это изнуряющая ежесекундная борьба с самим с собой, в которой она однажды решила сдаться. Про обстоятельства, кинувшие ее на эту борьбу, Ханна умолчала, но Шистад не был идиотом. — Что он сделал с тобой, Линд? Тот мудила на черном спорткаре. — Не надо, Крис, — она спрятала лицо в ладонях, не желая оживлять те воспоминания. Если ее снова накроет приступ панической, она задохнется от ужаса или ее сердечную мышцу разорвет тахикардия, едва Шистад начнет набирать номер скорой. — Ну вот, расплакалась как дура. Ханна ушла в ванную, а Крис остался с неприятно тяжелым грузом внутри. Он не знал, что делать с тем, во что Линд изначально не хотела никого посвящать. Возможно, он и жалел, что положил на свои принципы и полез в чужую душу, когда в свою не заглядывал почти три года. Теперь он вытащил смятую пачку сигарет, в которой уцелела всего одна. Он чиркнул спичкой и закурил. Чертова Линд. Когда Ханна ополоснула лицо и подняла голову, то из зеркала на нее глядела совершенно сломленная девушка. Во взгляде не было ни боли, ни обиды, ничего. А потом взгляд опустился к руке и холодные пальцы коснулись кожи. Ханна прикоснулась к своему шраму, который останется с ней навечно, который никогда не позволит ей забыть, как бы она не старалась. Она так устала висеть над этой бесконечной, беспроглядной пропастью. Устала.