Я всё ещё здесь

Домой? Что значит — домой? Какое из облюбованных несчастными часами мест мне считать домом, и как перестать видеть в этом высказывании нечто большее, чем неуместную шутку, покуда Глеб так саркастически улыбается, не скрывая наслаждения от моего видка. — Что ты имеешь ввиду? — спрашиваю настороженно, с нерешительной опаской, вглядываясь в его непоколебимую гримасу. — То и имею, — а он глаз с дороги не сводит, даже и не думая хотя бы мимолётный взгляд на меня кинуть, — наведаемся в нашу старую квартиру, а может и из знакомых кого повидаем, — чувствую, просто до одури чувствую, как противно и едко он последние слова проговаривает, даже не сдерживается, расплывается в своём противном оскале ещё больше, покуда я прекрасно понимаю, к чему он клонит и на каких «знакомых» намекает. Под землю провались, испарись отсюда, исчезни с моих глаз, только верни мне вчерашний день, когда я могла всё исправить. Когда я могла сказать Максу нужные слова и уже наверняка быть с ним где-то вдалеке от тебя. Да хоть в пекле адском, оно и то приятнее, нежели предстоящее мучение. Я ведь знаю, от и до знаю, что эта поездка ничем хорошим для меня не кончится, что он не упустит шанса надавить на слабое место, взвинчивая ослабленную психику. Снова возьмётся за своё и начнёт воспитывать во мне подобного ему психопата, которого хлебом не корми, дай нервы пощекотать. — Зачем? — смотрю сквозь лобовое, сощуренные от солнца глаза не претендуют на идеальное зрение и дорога в них становится слегка размытой, я словно наблюдаю смазанную бесконечность под колёсами. А Миронов хмыкает, как бы вопрошающе, словно не расслышал, или же не понял. — Зачем ты это делаешь? — на него и смотреть не хочется, и я, наверное, пытаюсь зацепиться хоть за какой-нибудь осколочек, подталкивающий меня подвергать когда-то Макса расспросам о том, куда же подевался этот чёртов блондин. Я ещё и наверняка выглядела, как собака преданная, которую ничего кроме хозяина не интересует. А теперь он тут, на расстоянии вытянутой руки сидит, а мне, кажется, до него никакого дела нет. — Я же объяснил, — с лёгким напором, словно я в третий раз переспрашиваю, а он объяснять задолбался, — у меня остались незаконченные дела. — Богом клянусь, если эти дела связаны с Мортом, то я удавлюсь на ближайшем дереве. Но к счастью или же нет, дела его никоим образом Морта не касались. По приезду в город, краски которого я уже и забывать начала, мы двинулись в район, пределы которого я ранее не посещала. Слишком отбитые компании тут тусовались. Я это знаю, покуда за плечами то время, когда приходилось с этой шпаной общаться. И виной тому всё тот же блондин, связанный, кажется, с каждым придурком, который в рукаве держит шмаль да нож складной. Наш маршрут заканчивается возле побитого временем дома, возле которого Миронов осторожно паркует авто. К слову, мне на время в пути удаётся вздремнуть немного, но он и в мыслях держать не может то, чтобы я всё веселье пропустила. А оно за этими стенами, я это чувствую, чувствую всем своим нутром. — Пойдём, — кивает на улицу и выходит из машины, зазывая за собой. Что же... Здравствуй, искажённая реальность, я скучала... Подъезд трёхэтажного дома старый, потрёпанный, как после бомбёжки. В нём пахнет сыростью и даже, кажется, алкоголем, словно тут полы моют раз в год, и то — спиртом. Глеб молча топает по ступенькам, я — следом. Второй этаж и железная дверь, которую он отпирает какой-то отвёрткой, а после и силы прикладывает, толкая плечом, дабы открыть. Наконец квартира. Точнее, эту халупу и квартирой то назвать язык не поворачивается. Обои содраны частями, потолок вот-вот обсыпется, а пол... в общем, тут лучше просто промолчать. Но рот мой держится на замке до тех пор, пока я оказываюсь в одной из комнатушек. Там шторы задёрнуты наглухо, свет пропускают едва, а интерьер оставляет желать лучшего. Какой-то затёртый поколениями до дыр диван, маленький стол и ржавая батарея, к которой привязана... девушка? Хрупкая такая, совсем юная. Только лица не видно практически за спавшими на него волосами. Но даже сквозь них мне разглядеть удаётся, что щёки влажные от слёз, губы дрожат, а заплаканные глазёнки еле взгляд фокусируют, давая посыл дрожащему тельцу сильнее сжаться, как только та видит перед собой Глеба. Ужасная, ужасная и мерзкая картина, на мгновение даже тошно становится и я голову отворачиваю, всё ещё морщась от запаха и спёртого воздуха. — Я же обещал, что вернусь, — он шагает к ней, задевая кроссовками усопшую на полу пыль и пробуждая, заставляя снова витать в этих квадратных метрах. — Ну тише... — он усаживается рядом с ней на корточки, а девчонка вдруг начинает головой мотать и отползать к стенке, — тише, — повторяет, как мантру, призывая успокоиться и заправляя прядь её волос за ухо. И именно тогда мне удаётся увидеть её рассечённую бровь. Её прижжённую чем-то щёку и запекшуюся капельку крови на нижней губе. Прикрываю глаза снова, уже не в силах отвернуться. Мне страшно, мне страшно даже взглянуть будет на остальные участки её тела, если она вдруг окажется передо мной обнажённой. — Почему ты не хочешь это прекратить? — он не перестаёт гладить её по волосам, разбавляя давящую тишину этой комнаты своим притворно добрым голосом. Девчонка всё ещё дрожит и ёжится, не в силах сдерживать отвращения от его прикосновений, столь невесомых, но видимо для неё слишком значимых. — Тебе ведь всего лишь нужно сказать, где твой муженёк, — стоит прозвучать последнему слову, и девушка вдруг начинает дрожать подбородком и опускает голову. Плачет. — Тихо, малыш, — говорит на выдохе и чуть усиливает хватку на её шее, возвращая голову в былое положение и заставляя не терять с ним зрительного контакта. — Просто скажи, где скрывается этот ублюдок, и я обещаю, — пальцы на её шее туже, его лицо близко непозволительно, мне кажется, ещё чуть-чуть, и девчонка дышать перестанет, — что избавлю тебя от своего общества раз и навсегда. Дело жареным пахнет, я знаю это. Неспроста девчонка терпит всё это, иначе давно бы мужа с потрохами сдала, если бы всё могло обернуться малыми потерями для обоих. Но во взгляде Миронова я вижу, что глаза его кровью наливаются, когда он говорит о нём. А эта несчастная, видимо — единственная связующая ниточка, которую блондин успешно под себя подмял и выпускать даже не думает, покуда желаемого не услышит. Это всегда было его любимой игрой. Ломать человека до тех пор, пока не выяснит, чья жизнь его жертве дороже: собственная, или же любимого. И обычно, когда жертвы ломались на первых же шагах его изощрённых пыток, Миронов вершил своё правосудие, аргументируя это тем, что был весьма расстроен потерей веры в настоящую любовь. «Все только о своих шкурах и думают, эгоисты долбанные» Его любимые слова, которые он любил приговаривать, смывая в раковину горячим напором алую кровь с недрогнувших рук. Есть такой термин в психологии, правда не помню точно, какое ему название дано. Поиск любви и её оправданий у других, покуда сам на неё не способен. Всё, что он мог — это приписывать другим свои недостатки, наказывая и уничтожая, будто с каждым шагом был на пункт ближе к идеализации собственной персоны. Смешно. Смешно и страшно, потому что он не останавливался. И остановится уже навряд ли. Это как наркотик... это затягивает и дурманит, особенно в его случае. Власть и страх перед ним в чужих взглядах поддерживают в нём жизнь, заставляя верить в собственное превосходство. Неповиновение, шаг влево, шаг вправо — расстрел. — И вот что мне с ней делать? — повышенный тон заставляет меня вдруг очнуться, я нахожу себя всё ещё стоящей в дверном проёме, сверлящей пустым взглядом голую стену. Кажется, я потеряла нить их разговора. Но суть я примерно знала. — Язык же есть, — я пытаюсь подключить к голосу безразличие, моргаю часто и увожу взгляд к окну, лишь бы не видеть потрёпанную Мироновскими методами девушку, ёжащуюся на полу, — значит скажет, — полная отчуждённость, ещё недавно я бы к верёвкам кинулась, освобождая и борясь за её свободу. Человек ведь, не собака... — когда-нибудь... Подозрительное затишье. Лишь смешок, или, скорее, хмыканье, а потом и вовсе быстрые шаги из комнаты. Но расслабляться и не стоило, я это заведомо знала. И теорию собственную подтвердила, покуда блондин с ножом вернулся. — А ведь ты права, — он смотрел на встрепенувшуюся девчонку, начавшую паниковать сильнее прежнего, но обращался ко мне. Я знаю это. — У неё есть язык. Но говорить она не хочет. Следовательно... он ей не особо то и нужен. Глаза закатить не успеваю, когда он рядом с ней оказывается. А девушку накрывает истерика с новой волной, и вся эта порядком осточертевшая картина заставляет вдруг фыркнуть, и сделать то, чего от себя я ну никак ожидать не могла. Словно пробуждаясь ото сна, я резко ноги от места отрываю и в считанные секунды настигаю этих обоих, выбивая нож из рук блондина. И пока его накрывает снизошедшее изумление, я сажусь на корточки, хватая девицу за предплечья и прилично встряхивая. — Очнись ты! Он не успокоится, покуда не вытянет из тебя то, что и без твоей помощи легко узнает! — блондин рядом, в шаге буквально, а я без стыда особого все его карты раскрываю, не боясь самой языка лишиться. — Ему просто удовольствие это доставляет, понимаешь!? И либо пострадает только твой муж, и наверняка за дело, либо пострадаете вы оба. Только ты без конечностей останешься, или ещё чего похуже. Поэтому умоляю, — тон моего голоса не гаснет ни на секунду, глаза в глаза, я оглашаю ей весь поток, настигающий голову, — скажи ему всё, что знаешь, иначе живой ты отсюда не выберешься. Шумно выдыхаю после сказанного, отпускаю её плечи. Поднимаюсь и встаю в полный рост рядом с Мироновым, боковое зрение задевает его озадаченную ухмылку, но я всё ещё занята этой особой, и судя по её виду — у неё в голове просто атомная война. — Решайся. Не знаю, как это звучало: как право выбора, или как угроза... Но мне было откровенно плевать. Я знала, что Глеб наверняка видел во мне только соучастника, наверняка хотел, чтобы и я не упустила возможности поиграть с очередной игрушкой острым ножом, но мне попросту осточертело подобное, пускай я и получу по заслугам, как только мы наедине окажемся. Я не собираюсь под него прогибаться. Хочет противостояния — получит. Но я не имею желания резать людей, когда можно обойтись малыми потерями. — Он на старой даче, — хриплый голосок вдруг режет уши, она сквозь всхлипы задевает наше внимание, продолжая говорить, — она под снос, там практически всё разрушено, но он обустроился под землёй, — каждое новое слово даётся с трудом, она морщит нос и заходится плачем, осознавая, видимо, что собственноручно подписывает мужу смертный приговор, — пожалуйста... — снова всхлип, — пожалуйста... — совсем поникает, опускает голову и начинает реветь, роняя на пол слёзы. А Глеб молчит. Лишь задирает голову и гривой встряхивает, что-то обдумывая в своей мозговой коробке. Затем сам себе кивает и устремляется на выход. Четверть минуты требуется, чтобы я поняла, что нужно за ним следовать. Вот и вылетаю, сломя голову, перебирая ногами быстрее обычного и семеня по лестнице. — Ты оставишь её там?!? — он уже на выходе из подъезда, и наверняка вопроса моего не услышит, поэтому я прикрикиваю, ускоряя шаг и догоняя его. — Я же оставил ей жизнь, — услышал, значит. Непосредственный ответ возмутил не на шутку, я уже было начала скучать по своей недавней способности сохранять спокойствие даже в экстремальных ситуациях, но сейчас... Сейчас я попросту не знала, возмущаться или действительно радоваться, что он не подверг девчонку мучительной смерти от своих рук. За всем этим я забываюсь, отчего скорость не сбавляю. И как следствие — врезаюсь в спину внезапно остановившегося блондина, еле успевая сообразить, что к чему. — Я пытал её три дня, — он неспешно ко мне разворачивается, пока я пытаюсь понять, что мне с этой информацией делать, — а тебе удалось разговорить её за три минуты, — неожиданный стоп, неожиданное высказывание, и ещё более неожиданное прикосновение его ладони к моей шее, когда он прикладывает чуть усилий и придвигает, торопливо и напористо целуя в губы, и также быстро отпрянывая. — Ты была превосходна. Это выглядит и правда как секундный порыв, потому как он снова разворачивает и продолжает также целеустремлённо двигаться к автомобилю, будто тешась надеждой покинуть это место как можно быстрее. Недоумеваю, брови к переносице свожу, но всё же перебираю ногами, оказываясь вскоре рядом с ним: на пассажирском. И всю последующую дорогу пытаюсь прикинуть, чего стоит ожидать. Если это был пряник, то где тогда кнут? И в чём его издёвка проявится на этот раз? Размышлять долго не приходится, ответ разворачивается перед глазами сам собой. И выглядит он, как дом Морта. Мы останавливаемся неподалёку, но достаточно, чтобы я видела детали. Окна авто наглухо тонированы, а это значит, что меня никто не увидит. Нас никто не увидит... Миронов глушит машину, и вместо этого тихого шума салон заполняет биение моего сердца. Оно, кажется, приходит в бешенство. То прекращает удары на мгновения, но вылетает из груди, прихватывая с собой пульс, что отдаётся даже в висках и мешает восстановить дыхание. Наверное, Глебу сейчас до жути потешно наблюдать за всей этой картиной, когда я чуть не ёрзаю на месте, молясь всем известным Богам, чтобы не протереть дырку в этом долбаном кожзаме. И, наконец, апофеоз всего этого хаоса, когда я замечаю приближающуюся к дому машину Михайлова. Кажется, я уже грызу не только ногти, но и пальцы, и локти, и всё салонную обивку. Какого чёрта у Миронова в голове? Что сейчас будет? И что, чёрт возьми, мне делать? Каким на этот раз Богам молиться, чтобы все остались живы? Но буквально через несколько мгновений я вдруг неосознанно оседаю, а моя подвижность разом гаснет. Лишь к окну свой корпус подталкиваю, на пару сантиметров, не больше. И глаза протираю, чтобы не ошибиться в правильности увиденного. Из машины выходит Слава. Он всё такой же... Такой же растерянный и может чуть похудевший. Он достаёт ключи, а после... После открывает пассажирскую дверь и подаёт руку Алесе. А вот её я узнаю с трудом. Похорошевшая, чуть набравшая вес. В ней больше не было былой зашуганности, она напоминала мне распустившийся цветок, которого всего лишь водой надо было полить, да из темницы вызволить. Михайлов по сторонам настороженно глядит, а потом... потом на его шее виснет Леся. Она целует его, и её поцелуй находит ответ. И сцена эта длится словно вечность, убивая и растаптывая во мне всё живое. Я хотела, хотела верить и надеяться, что то проклятое видео было лишь постановкой, её коварными узами, не более. Я хотела верить, что у Михайлова голова всё ещё на плечах, но как же я ошибалась... Как на автомате прикладываю ладонь к стеклу и не смею спускать с этой парочки взгляд, провожая их до самого порога. И так и остаюсь сидеть, даже когда дверь его дома захлопывается. Удар. Ещё. Сердце о себе напоминает, но как-то слабо. Хочется уехать. Подальше. В тайгу. А после хочется безостановочно и громко кричать, выпуская из себя всю боль. Откашливание за спиной напоминает, что я тут не одна. Миронов. Как же... Прописал мне не слабую дозу кнута, сам того не подозревая. Но я медленно переставала чувствовать боль... Оставалась лишь агония. Агония и отчаяние, когда я физически ощущала, как из меня выходят чувства. Тишина расщепляет, но недолго. Поворот ключа и снова звук мотора. Миронов не говорит ни слова, просто выезжает на дорогу и молча едет в известном только ему направлении. И именно с того момента мне становится безразличен весь наш дальнейший путь. Пускай хоть по кольцу ада, наплевать. Наплевать не только мне. Пожалуй, это и становится моей отправной точкой. Больница. Два года спустя. — Подожди... — мой рассказ, кажется, был таким монотонным и утомляющим, что начал усыплять даже меня. Но Михайлов слушал. Слушал, не упуская ни единого слова и даже заостряя внимание на некоторых моментах. — Так ты всё это время знала? — он бы спрятал глаза, если бы смог. Но он смотрит виновато, как бы не решаясь задать вопрос более точный: знала ли я про их союз с Лесей. Мучать его не решаюсь, я предвидела этот вопрос ещё до его озвучки. — Ага, — пытаюсь безразлично ответить, но голос срывается, а скулы дрожью заходятся. Знал бы он, чего мне стоило сидеть в нескольких метров от всего этого. И чего мне стоило не рассыпаться от эмоций, рвущих душу изнутри. Мой ангел, мой спаситель, моя единственная надежда и причина дышать. Каково мне было видеть то, что я увидела в тот роковой день собственными глазами? Но я сглатываю, сглатываю ком обиды, который, кажется, образуется даже спустя года. Тихо сглатываю и делаю вдох. Спокойствие. — Почему... — открываю доселе прикрытые глаза и вижу его опущенную голову и свисшие отросшие пряди. — Почему так... Почему я не вышла из машины и не сообщила, что жива? Почему не спровоцировала бойню тем вечером? Почему решила вдруг, что ему нет до меня никакого дела, и почему он занят далеко не поисками, а своей новой пассией, пришедшей мне на смену? Ещё несколько вопросов, и голова просто закипит. Поэтому делаю глубокий вдох во второй раз, допиваю остатки воды из полупустого стакана и решаю переключиться, продолжить свою персональную историю. — Что было, то было, — отставляю опустошенный стакан на тумбу и будто решаюсь подбодрить, не усугубляя и не взваливая на его плечи груз вины. Сам всё понимает. — Самое интересное ещё впереди...