Апрель в Белграде

Не то чтобы её стошнило на обратном пути из-за все того же нестабильного вестибулярного аппарата, но порывы были убедительные. Проглотить тошноту и завязать рот ее заставляет пацан в задних рядах. Вот кого-кого, а его — стошнило. Причём задачу не стошнить ей усложняет запах. Ларина сует нос внутрь свитера и сидит так всю поездку. Но проблема в том, что ее мучения не заканчиваются при выходе из автобуса. Ее продолжает мутить. Не тошнить, но мутить. Знаете, голова будто бы весит в тридцать раз больше; глаза закрываются; в животе крутится еда и отказывает вариться дальше. В общем, лечь на стул стоматолога она была больше чем рада. Лечь, закрыть глаза и отлежаться. Может, ей даже будет больно сегодня, и она отвлечется от мозгового штурма. Но ей никогда не было больно. Она так упорно терпит, что убедила себя: если не фокусироваться на сверлилке, то можно ничего и не чувствовать. Вечно работающий самообман. — Что ты, не выспалась? — мягко и заботливо спрашивает не Елена Травкина, а ее ассистентка, которую Алена видела пару раз здесь. Она моложе. Осторожнее. Неувереннее. Алена открывает глаза, сначала проморгавшись. Девушка рядом убирает все инструменты. — Нет, просто после автобуса, — Ларина протирает глаза, спуская ноги на землю по очереди, — Ездили на экскурсию. Долгая поездка. — А, все понятно. Не любишь автобусы. — Меня может стошнить в любом транспорте, — Алене даже становится смешно, и девушке рядом тоже. Она разминает шею, прежде чем встать. Другая ассистентка стоит у стола и что-то записывает. Куртка на крючке. Можно брать, спускаться, садиться на велик и ехать. Почему велик, а не автобус? По-моему, это очевидно: сегодня она не зайдет ни в одно транспортное средство, чтобы избежать риск сблевать проглоченные чипсы. — Можно спросить, — разворачивается вдруг Ларина, пытаясь просунуть руку в рукав куртки, — где Вы учились на стоматолога? — На Белградском медицинском факультете, — поворачивается она с улыбкой. — А, Белград. Не хочу в Белград, — автоматически отговаривается Алена, словно эта мысль давно сидит у нее в голове без какого-либо контекста. Белград. Может быть, все и хотят в Белград, но как обычно, она не хочет нормальные и привычные вещи. Ее Белград бесит, он слишком большой; там слишком много улиц, старинных и важных зданий; людей, которые смотрят на часы и спотыкаются. Там солнце светит ярче, чем в ее городе. Там шире и чище небо. Там больше возможностей дышать. В этих возможностях можно потеряться. — Если ты любишь свою работу, ты поедешь куда угодно. — Да, но необязательно быть прям влюбленным в свою работу, — она изображает руками невидимую радугу над головой и делает драматичное лицо, — ее главное хорошо делать. — Так ты не любишь медицину? — ассистентка искренне сдвигает брови и останавливает свои руки в воздухе, так и не закончив то, что она делала с инструментами. Ступор происходит и у Алены: будто ей в лицо кинули кирпич, и она не может решить — ей больно, кинуть его обратно, или подождать и посмотреть, насколько сильное кровотечение. Ей не больно. Бросать обратно она ничего не будет. Она предпочитает стоять с замершей улыбкой и ждать иную формулировку, потому что на этот вопрос нет записанных кодов в мозгу. Глаз может начать дергаться. — Я хочу быть стоматологом. Это популярная работа. — А ты бежишь за тем, что все делают? — девушка все-таки берет инструменты и перемещает их, делает с ними что-то, за чем Алена не следит. Она смотрит ей в глаза. — В беге за толпой не будет смысла, если ты не любишь то, что делаешь. Однажды, ты можешь проснуться и спросить себя: «Этим ли я хочу заниматься на самом деле?», — девушка снимает халат и остается в одном свитере и широких брюках. — Лучше спроси себя сейчас, а не через тридцать лет. Этим ли я хочу? Что ты хочешь? Писать, петь… Но вопрос не в «хочу», а «надо». Очнись, Алена Ларина. Если бы Ларина была любой программой на компьютере, она была бы этим окошком с красным крестиком, которое высвечивается с громким противным звуком. Error 404 — вот и вся ее жизнь. Она понимает и принимает все, о чем ей говорят. Но зачем? Она решила, чем хочет заниматься. Зачем философия, когда в жизни главное жить на что-то. Где знаменитые философы в современном мире? Правильно. Если такие идиоты и есть, то они помирают от голода. Ларина проглючивается и моргает. Спросила, называется, совета. Лучше самой все делать. И напоследок… Ларина почти уходит, но оборачивается через плечо. — А где Елена? — А, она уехала, кажется, на пару дней. Ларина замедленно кивает, ведь эта информация дает ей ровным счетом ничего. В клинике она приучила себя спрашивать и интересоваться. Здесь можно. Нужно. Где ей еще быть наглой и навязчивой? Она садится на велик и уезжает, морщась от ветра. Знаете, бывают такие колючие и ледяные ветра. Сегодня был тот самый, и он ей даже полезен. Что-то должно дать ей пощечину и привести желудок в порядок? Головокружение медленно покидает ее. Еще воды бы выпить. Ее мысли заняты херней, пока она крутит педали. Когда она переезжает мост, ей кажется, что ветер возьмет ее за шею и выкинет в Дунай. Наверху слишком сильно дует. В подъезд она закатывается с облегчением. В квартиру — с еще большим. Закатывает велик под лестницу, а сама тут же идет наверх. Вечер проходит, как обычно. Никак. Она в одежде провалялась на кровати, сделала уроки, поучила географию, посмотрела в потолок. Проверила несуществующие сообщения от Милены и Марии. От Насти тоже. С тусклым настроением она засыпает так и не переодевшись. Даже не ест: настолько ей грустно и настолько она не хочет заедать эту грусть. Ну и дичь же ей снится: завод, построенный в виде аквапарка. Все горки вокруг каменные, пыльные, и похожи на эластичные хоботы слонов. Во сне она пропускает свою остановку, засмотревшись на трубы, и проезжает на автобусе дальше, чем должна была. В неизвестность. А утром ей пропускать нечего, ведь у нее вторая смена, для которой она выспалась. Но Настя не приходит ее будить. Она встает своими усилиями и понимает, что что-то не так. Во-первых, она почистила зубы, наклонилась к раковине, набрала в рот воды, повернулась в сторону и выплюнула пенную воду на плитку. Следующие десять секунд она смотрит вниз и думает: «Зачем?». Ее мысли явно летают за пределами ванной. Во-вторых, о внезапном хоровом концерте она узнает из общего чата класса, а не из группы «Большой хор гимназии», в которой ее вообще нет. Туда только по приглашению. И ее не приглашали. Следующая херня: концерт начинается через час, а хор должен быть в школе через полчаса. Ларина забрасывает книги в рюкзак, как будто смахивает гору мусора в мешок. Одевается в бомжатскую одежду и вылетает на улицу, получив тот же ледяной ветер в харю, что и вчера. По дороге она набирает маме. — Мам, ты на работе? — Да… — отстраненно. Занята. — У нас концерт через час. В школе. Придешь посмотреть? — она оборачивается по сторонам, переезжая дорогу, и жмурится. — Уже концерт? — Я сама только узнала. — Ну, приду, конечно. Около школьных ворот толпятся ученики и курят вместе с учителями у забора. Это здесь привычная вещь, если, конечно, ученики по совместительству не хористы. Иначе они не жильцы. Алена набирает побольше воздуха в легкие и проходит мимо них, держа велик рядом, так и не вздохнув. Вздыхает уже потом, когда прицепляет велик к лавочке и быстрым шагом направляется к дверям. Еще и оглядывается. Нет ли где других опаздывающих хористов? Нет, только она-дура. Поднимаясь по лестнице, Алена сразу же запрокидывает голову, чтобы увидеть народ на втором этаже. Все шумят, разговаривают, готовятся к концерту. Она здоровается с учителем русского, который ей радостно улыбается и тоже здоровается. Поднимается дальше по ступеням. Хористы повсюду, но пока что не в зале. Толпятся в коридоре, стоят у окон, сидят на лавочках, делают групповые селфи. Алена смотрит на них завороженно, потому что у всех дресс-код. Девушки — в белых платьях с красными поясами, а парни — в черных костюмах с белыми рубашками. Как вечеринка, на которую ее не пригласили, но навязчивая противная букашка все равно приползла. Она — как в своем худшем сне. И ей не нужно много времени, чтобы найти причину для паники. Где ее, сука, белое платье? Взгляд встречается с Настиным. Она выходит из зала. Молчать не надо, ведь они не ссорились. Просто они не договорили пару дней назад и решили дальше не договаривать. — Ты в платье? — на нервном выдохе спрашивает Алена, но на самом деле произносит как факт. Настя, как бы, разводит руками в своей окружности и с легкостью машет в сторону других красиво одетых учеников. Как бы — да. В платье. — А ты? — У меня его нет, — запыхавшись, говорит Алена и нагло вскидывает брови. Винить Настю в этом не надо, но Алена никого не винит, просто готова закрыть глаза и мысленно заорать. — Вчера же раздавали новеньким, — продолжает спокойно пояснять Настя. У Лариной волосы могут загореться от пожара, разгорающегося в ее в голове. Как раздавали?! Кто раздавал?! Где раздавали! Уже ничего не важно, потому что она стоит в джинсах и в длинном черном свитере. Ах, да. И в кроссовках. Красота, мать твою. Иди пой, бомжара. Огонь перестает полыхать. Начинается другая фаза: принятие. И пустынные глаза, смотрящие куда-то вдаль. Платья точно не висят где-то поблизости, раз раздавали их вчера, и Настя не предоагает отвести ее в гардеробную. Значит, гардеробной нет, а платья где-то в другом далеком отсюда месте. — Травкин, — отчаянно шепчет она, как единственное заключение данного анализа ситуации. Травкин налысо побреет, вот почему Травкин. Оставлять ее такую ненужную и жалкую Настя не хочет, но прятать за собой от Дмитрия Владимировича тоже как-то непрактично, и вообще, такие сцены разыгрывают только в подростковых сериалах. Травкин же подходит со спины: он видит, во что одета Ларина. Настя на секунду закрывает глаза, а затем отводит взгляд в сторону: она здесь ни при чем, но помочь тоже не может. Таких подружек, которые друг за друга заступаются, он называет «деревянными адвокатами». Если одной слишком стыдно, чтобы говорить, то другая начинает трындеть вместо нее, и в итоге Травкин ловит паузу в ее словесном поносе и спрашивает: «Ты что, ее деревянный адвокат?». Они все — большой хор. Старший хор. Они знают Травкина очень хорошо, так что дергаться уже необязательно. Главное выслушать. Не заплакать. Артем, ее новый хоровой друг, подзывает ее голосом, будто бы сам прячется от Травкина. Или боится его в принципе. Алена отходит к Артему, который стоит у настенной батареи. Артем — вроде друга, о котором мечтает каждая девушка. Он всегда выслушивает, всегда поможет советом, всегда может поговорить на девчачьи темы. У него черные дреды. Алена не уверена, когда он их сделал, но выглядят они довольно старыми. — Ты че не в платье? — У меня его нет, — Алена даже не поворачивает к нему головы, пялясь на приближающегося Дмитрия Владимировича за спиной Артема. Его останавливает учитель русского, у них завязывается разговор. Кажется, Травкин ее пока не видит. — Как нет? Вчера же… — Не надо мне говорить про вчера, — отчаянно шипит Ларина, прижимая сложенные руки к груди так, что сердце должно остановиться под давлением. А это случится через три, Травкин отходит от учителя с улыбкой и идет вперед. Уже хочет завернуть в актовый зал, но совершенно случайно по инерции взглядом задевает Алену. Будь она в платье — он бы не придал значения. Две, Он подходит к ней. Одну. — Где платье? Его способ недовольно поздороваться с ней. Ларина медленно выпрямляется, сжимая руки в кулачки, готовая в любую секунду быть осыпанной его правильно подобранными словами. — Здравствуйте, — пытается она отвлечь его внимание. — Привет. Где платье? — повторно спрашивает он уже в максимально спокойном тоне, который называется «я на грани, и что бы ты мне ни сказала, я буду пиздец какой злой». Этот тон не существует в природе, и он не смог бы сыграть его на клавишах; только интонацией и глазами — отдельный вид искусства. Этот его тон проигрышный для собеседника, а Алена не выдерживает давления с его стороны. Да и вообще, она никогда не была той, которая безответственно прогуливает важные собрания, и которую надо отчитывать. Тупой и медленной — да, была, но это другое, Дмитрий Владимирович, пожалуйста… Самое глупое решение было бы соврать, поэтому врать она не будет. Тем более она никогда ему до этого и не врала. — У меня его нет. И никогда не было, — я Вам не врала. И никогда не буду. Так искренне и невинно, что Лариной приходится смотреть ему в глаза и сдерживаться от того, чтобы не сдохнуть, чтобы не проглотить органы, которые лезут наружу; чтобы не позволить глазам сгореть, потому что туда смотрит он. — Что значит «нет»? Вчера я отдал все платья Ками, и она их раздавала после уроков. Ка-ка-ка-ми? Он доверил платья Камилле Крыловой. У Лариной лицо меняется, будто бы она вспоминает, куда дела свое платье. Конечно же! Платье осталось во вражеском логове! Можно больше не врать Травкину и признаться в том, что она идиотка. Нет, ничего из этого. Застывшее осознание в ее выражении лица означает одно — Камилла. Какое еще объяснение ей нужно. Никакое. А вот Травкину не объяснишь, он не семейный психолог. Тем более жаловаться на его любимицу было бы просто тоскливо и бесполезно. Он бы, скорее всего, сказал: «Ой, держите меня подальше от этих ваших драм». Он никогда не любил утирать сопли хористам. Их и так слишком много. Если бы он тратил время на поиски компромиссов между учениками, подставлял свои плечи всем, у кого выдавался плохой день, гладил по волосам — они бы попросту ни черта не успели. Он бы не пел. Не играл. Не дирижировал. Школьные стены бы освободились от грамот за первые места. Кстати, Травкин тоже одет в черный костюм. И он выглядит прекрасно. Официально. Чисто. Элегантно. Ларину можно легко ввести в транс его присутствием, даже если сейчас не время. Для нее — всегда время. Любой момент — время посмотреть на него и спросить: «Тебе что, Ален, жить надоело?» Наверно, если однажды он скажет «пошла нахер из хора», она все равно посмотрит ему в глаза и подумает, что сегодня они светлее, чем обычно. — Мне ничего не сказали. Нет-нет, Ален. Ты хочешь сказать другое: Камилла намеренно меня не предупредила, чтобы поставить меня в неудобное положение, но у меня нет никаких доказательств на этот счет, чтобы таким образом подставить ее, но этого я так или иначе не сделала бы, поэтому не вижу смысла дальше продолжать разговаривать сама с собой. — Всем сказали. У вас же есть общая группа, — он играет глазами, стрельнув взглядом вперед, мимо Лариной. Туда, где существуют красиво одетые ученики. — Меня туда не добавили. Это не жалоба. Это не попытка вызвать жалость. Это просто так, как есть. Они удерживают зрительный контакт: Алена хочет убедить его, и он уже не сопротивляется, потому что замолчал. Травкин шумно набирает воздух через приоткрытый рот, закатывает глаза, закрывает их, опускает плечи. Выдыхает. Поднимает голову уже с принятым ленивым решением. — Жди меня внизу. Недовольные поджатые губы и усталый взгляд говорят о том, что он не до конца смирился с ситуацией. Даже неизвестно, простил ли он ее или начнет тыкать в нее пальцем и орать, но Алена точно знает: она не заслужила. Да, по факту она проебалась, но не по собственной вине. Травкин разворачивается и аккуратно, толкая всех на своем пути, широким и расслабленным шагом одновременно уносится вглубь коридора. Дальше — сворачивает в учительскую. Алена осматривается, сцепив пальцы в районе живота. Нет, никто не смотрел и не собирается смотреть. Артем вообще не двигается, а просто наблюдает. Ему попкорна не хватает. Настя кивает ей подбородком вдалеке, будто бы спрашивая, что происходит. Она немо разводит руками и пожимает плечами и ждет, когда Настя примет сообщение, чтобы сделать шаг в сторону лестницы. Думать о том, зачем спускаться вниз и ждать его — она не будет. Сейчас самое лучшее просто ему довериться, а не усердно думать, как обычно. Она спускается обратно вниз. Ноги, как желе или вата, еле тащатся. А сердце теперь бьется в затылке. Что значит вниз? Зачем? Ларина доходит до самых дверей и даже выходит на улицу, яростно держась за ремешки рюкзака. Если бы холодный ветер и солнце не ударили ей в глаза, она бы прошагала дальше и врезалась бы в ворота. Ворота. Черные ворота гимназии… — Пошли, — легко подталкивает он Ларину своей рукой и заставляет ее за несколько секунд догнать его темп ходьбы. Его никогда не смущает толкать учеников, да и вообще — касаться. Мы идем куда-то вместе, мы идем куда-то вместе, я не могу идти, Боже… Как обычно, идет широко, быстро, налегке. Ларина делает свои шаги мельче, но быстрее, вообще не вдупляя, зачем они выходят за пределы школы. Она ни за что не спросит, потому что он ей не говорит. Сказал бы сразу, но видимо происходящее — логично, поэтому Алена не будет тупить снова. Что еще логично — он ходил за своей бежевой курткой. Черный фиат пиликает: Алена не замечает, как Травкин достает электронный ключ и открывает машину, которая припаркована по-царски у самых ворот. Он ей не говорит садиться. Но она понимает, что нужно. И чтобы не вдыхать больше кислорода, чем сейчас, она открывает заднюю дверь, садится и дрожащей рукой закрывает. Будто бы впервые видит машину и двери, которые открываются и закрываются. Садиться на переднее сидение, ей кажется, было бы неправильно. Было бы странно. Было бы с его стороны не педагогично позволить ей. И все же, она не знает: Травкин молча заводит машину, потому что ему все равно, куда она сядет, или он подразумевает то, что сядет она сзади и озвучивать это не нужно? Во всяком случае, он теперь выруливает на дорогу. Нет, это безумие. Не похищение, но безумие, потому что десять минут назад она ехала на велике, рассекая ветер, а теперь… Она даже не знает, как выразиться. Что теперь? Дмитрий Владимирович за рулем? Кому расскажешь — не поверят, а кто поверит — разнесет по школе бумажными самолетиками. — Куда мы едем? — сглатывает она прежде, чем спросить. Взгляд упирается ему в затылок. — Платья у меня дома. Хотел отвезти их на перешивку. Возьмешь свой размер и вернемся, — слишком спокойно. Не оборачивается. Лень. Слишком холодно, но он не злится. Он банально недоволен ситуацией. И он будто бы… устал. Физически, а потому и морально. Кто знает, сколько часов он провел в школе. Надо включить обогреватель. Нет-нет, она не попросит. Ларина тихо вздыхает куда-то себе под нос, чтобы не создавать лишнего шума и не мешать ему, смотрит в окно. Ей страшно двинуться. Поерзать. Занять больше места, чем следовало бы, потому что она уже находится в положении, в котором не должна находиться. Кто еще ездит в его машине, скажите? Жена? Родственники? Алена пытается занять как можно меньше места на заднем сидении, порядочно положив руки на колени. Ей будто не 18, а 12. Нет, ей 18, просто к такой херне не готовят в школе и о таком не рассказывают родители. Они молчат. Но это такое тяжелое и густое молчание, что Ларина вдыхает и сжимает зубы, потому что каменный воздух не пустишь в легкие. В машине пахнет ничем. Машиной. Желтой елочкой, которая висит впереди. Ничем. Чуть-чуть им, но этот запах она сама для себя выдумала. Он все-таки включает обогреватель, нажав на кнопку. Чувствует ее вздыхания. Сложнее всего молчать, когда горит красный свет. Когда он все еще держит руки на руле, смотрит вперед, но думает не о дороге. Сложнее всего Лариной. Думать о том, о чем же думает он. Он не говорит, потому что это привычная ситуация? Вряд ли. Он не говорит, потому что как раз наоборот. Это молчание натянуто, как струны на гитаре или скрипке (он имеет дело и с тем и с другим). И эти невидимые струны наматывают круги вокруг ее горла, оставляя красные кровяные следы. Разрезая до мяса. Разрезая пальцы, которыми она пытается порвать струны. И ничего. Не больно. Только не дышится. В твоей машине мне не дышится.