Вниз по удивительной кроличьей тропе

      Так давно, как Гилберт мог помнить, несмотря на то что он был (милым и потрясающим) кроликом, его отец относился к нему как к щенку, когда он рос, но с одним исключением: Гилберту было сказано ни при каких обстоятельствах никому не позволять прикасаться к его хвосту. Это одно конкретное утверждение повторялось ему все его детские и подростковые, особенно подростковые, годы, и это, на самом деле, было последним, что сказал ему отец, прежде чем мужчина ушел в какую-то нелепую экспедицию много лет назад. — Почему нет? — спросил он отца с любопытством, когда ему было где-то десять лет. — Все остальные дергают друг другу хвосты, когда мы играем. Особенно, Родерих. — Твой хвост отличается от хвостов остальных. — Отличается? Ты имеешь в виду, что он намного более крутой и милый? — Что-то вроде того. — Овчарка вздохнул и приложил руку ко лбу, как будет потом часто делать Людвиг, когда они подрастут. — Просто не дай никому приблизиться к твоему хвосту, ладно? — И Западу? — Нет, даже твоему младшему брату. — Ох. А тебе? — Боже мой, нет, потому что это может стать причиной психологической травмы, которую ни одна терапия не сможет исправить. Когда я схватил твою мать за хвост, это закончилось тем, что ты был брошен в мои руки много лет, — сказал овчарка, и, заметив, что его старший сын начал дуться, добавил, — но ты такой очаровательный!       Гилберт не думал много об этом, пока ему не исполнилось четырнадцать. Тогда, в конце концов, любопытство взяло верх и он решил потыкать и посжимать свой хвостик. Он, конечно, не почувствовал никакой разницы даже после десяти минут манипуляций с его хвостом, но это все равно не спасло Гилберта от того, что его отец отругал его, когда поймал его за этими действиями.       Тем не менее, уверенность в том, что никому нельзя трогать его хвост, укоренилась в нем, и поэтому ему удавалась избежать любых касаний до его хвостика всю его жизнь. Поэтому той ночью, когда он застрял в норе, был первый раз, когда кто-либо сделал это с некоторыми очень удивительными последствиями. Он задавался вопросом, почему ничего не случилось, когда он касался себя сам? Но, видимо, это что-то вроде щекотки: это сработает, только если кто-нибудь другой сделает это.       И Гилберт был уверен, что он не хочет, чтобы это произошло во второй раз.       Так что, когда Гилберт почувствовал внезапное тепло рядом с его спиной, его кроличьи уши вздернулись и он выпрыгнул из кровати, после того как обернулся и увидел улыбающиеся лицо Ивана в нескольких сантиметрах от него. — Что… э-эй! Ты сказал, что останешься на свой стороне! — шокировано сказал Гилберт, запинаясь.       Глаза Гилберта расширились, когда он почувствовал руку Ивана на своем хвосте.       Ох, дерьмо, только не опять!       Гилберт невольно издал странный взвизг, когда Иван потрогал его, и попытался отстраниться, но почему-то его ноги отказались двигаться. Он открыл рот, чтобы крикнуть Ивану прекратить это, но медведь схватил его хвост сильнее, отчего дыхание Гила сбилось. К его большему удивлению, он выгнулся от его прикосновений. — Тебе нравится это, да? — пробормотал Иван. — Нет, я, ах?       Его неуверенные протесты были проигнорированы, и Иван притянул его ближе. Гилберт попытался оттолкнуть его от себя, но его руки просто в отчаянии схватили одежду Ивана, когда тот медленно сжал его хвостик, отчего Гил издал совершенно не крутой всхлип. — Это больно?       Гилберт знал, что он открыл свой рот, но не был уверен, что он сказал в ответ. Как бы то ни было, его слова, казалось, удовлетворили Ивана; медведь улыбнулся и взъерошил его волосы другой рукой. Нежные ласки, сопровождаемые дразнящими прикосновениями к хвосту, слишком давили на него, так что остатки его целостности с самим с собой покинули его, решив уйти куда-нибудь на время, и Гил закрыл глаза.

***

      Иван был удивлен, но при этом удовлетворен, когда Гилберт перестал бороться и просто расслабился на его руках. Как он говорил Гилберту, Иван не хотел причинить боль ему. Сначала Иван боялся, что Гилберт может разозлиться из-за того, что он сжал его кроличий хвостик, но он выглядел таким мягким и зазывающим, что он просто не смог устоять, да и к тому же Гилберт не выглядел злым. Он просто издавал какие-то странные звуки, но Иван был уверен, что они не были вызваны злостью. На самом деле он, казалось, наслаждался полученным опытом. — Гилберт?       Гилберт пробормотал что-то неразборчивое в ответ. Немного беспокоясь, Иван сел на кровати, осторожно передвинув вялое тело Гила так, чтобы Гилберт оседлал его, положив свой подбородок ему на плечо. Гилберт уснул? Нет, видимо, он не спал, так как, хоть глаза и были закрыты, он все еще тихо постанывал. Или, возможно, Гил был болен?       Эта мысль заставила Ивана забеспокоиться еще больше, отчего он случайно сжал хвост Гилберта сильнее. Его глаза расширились, когда Гилберт издал громкий вздох и сжал его руки. — Про… — Еще. -…сти? — Еще, — повторил Гилберт, почти командуя.       Иван смутился, но подчинился и сжал мягкий пушистый хвост в своих руках немного крепче, прежде чем начал ослаблять и затягивать хватку в медленном и устойчивом ритме. Гилберт начал сопеть, его подбородок довольно резко копался в плече Ивана, в то время как руки цеплялись за одежду Ивана.       Что куда интереснее, Гилберт начал пахнуть… довольно… приятно.       Иван нашел себя, зарывшегося в мягкие волосы Гилберта и вдыхающего этот замечательный запах, странный, но довольно сладкий. Иван погладил его волосы и уши, вспоминая, как этот жест, казалось, успокоил его прошлой ночью. Однако, вместо успокоения, дыхание Гила еще больше сбилось, а запах, издаваемый им, стал сильнее.       Не прекращая трогать его хвост одной рукой, Иван взял его подбородок другой, чтобы посмотреть на него, откинувшись назад. Его обычно бледные щеки порозовели, губы были слегка раздвинуты, а глаза закрыты. Очарованный, Иван нежно потер палец о нижнюю губу Гилберта, затем слегка побежал его костяшками пальцев по щеке Гилберта, прежде чем он потянулся вниз, чтобы скользнуть рукой под одежду Гилберта. Нужно же позаботиться о той твердости, которую он чувствовал своим бедром, не так ли?       Гилберт не протестовал, когда Иван начал гладить его, вместо этого прозвучали звуки, которые только еще больше поощрили Ивана. Сопоставление ударов с ритмом, который он установил со своими прикосновениями к хвосту Гилберта, не заняло много времени, прежде чем Гилберт вошел в руку Ивана с громким вздохом, а затем упал на медведя. Иван подумал, что он выглядел восхитительно истощенным, когда его голова упиралась в грудь Ивана, щеки все еще были красными, а эти пушистые уши обмякли. — Ты такой красивый, как снег зимой, — сказал Иван, теснее сжимая его в своих объятиях, — но ты такой милый и теплый.       Гилберт, возможно, не слышал его, но Иван подумал, что все в порядке.

***

      Людвиг обычно был аккуратной и спокойной личностью. Как правило, его волосы были зализаны назад, не было даже одной свободной пряди, свисающей с его лба, его лицо всегда было чисто выбрито, уши и хвост вычищены, в то время как его одежда была бы идеально очищена и отглажена.       Сегодня, однако, Людвиг имел не только неопрятные волосы, но и небольшую щетину в то время, как его уши и хвост выглядели немного косматыми. Его одежда была в складках, так как он спал в ней прошлой ночью. Под глазами у него были темные мешки, заставляя его выглядеть старше, чем на самом деле. — Ве, ты выглядишь ужасно, Людвиг, — сказал Феличиано, наблюдая, как его друг ходит взад-вперед по гостиной, делая паузы, чтобы посмотреть на телефон или на фотографию его и Гилберта над камином. — Ты уже поел? — спросил он, беспокоясь. — А? О, все в порядке. Я не голоден, — ответил Людвиг, зарывшись рукой в свои волосы в попытке привести ее в порядок. — Ты ничего не ел с того момента, как Гилберт ушел! — отрицательно потряс головой Феличиано. — Я приготовлю тебе пасту, и тогда ты поешь немного! — объявил он самым строгим тоном, которым только мог, прежде чем пойти на кухню Людвига. У его друга была паста? Немного покопавшись в шкафах, Феличиано отыскал пачку феттуччине. Работая на автомате, маленькая итальянская борзая собрал несколько ингредиентов для приготовления соуса и начал готовить, одновременно думая о текущей ситуации.       Гилберт исчез уже как два дня, оставив Людвига в бешенстве. Он не звонил и не был дома у своих друзей. Людвиг сходил к Антонио и Франциску, но ни один из них не видел или не слышал ничего от его старшего брата. Людвиг даже посетил того странного кролика, с которым Гилберт играл в детстве, но Артур тоже не видел его. Артур предложил сделать какой-то волшебный ритуал, чтобы найти беглого кролика, но Людвиг вежливо отказался от предложения, а так же от некоторых довольно сожженных булочек к чаю. Все трое обещали связаться с Людвигом, если они встретят Гилберта или найдут какие-либо улики о его местонахождении.       Приготовив пасту и соус, Феличиано наложил щедрую порцию на тарелку для Людвига и принес ее в гостиную — Ве, вот паста, — сказал он, поставив тарелку на стол. — Тебе нужно попробовать поесть хотя бы немного. — Я не буду, — начал Людвиг, но, видя обиженное лицо Феличиано, он вздохнул. — Я поем позже.       Феличиано прикусил губу. Он начал чувствовать себя больше, чем просто немного виноватым за весь беспорядок: в конце концов, он был тем, кто сказал, что поможет Гилберту сбежать. Он не имел ни малейшего понятия, что это зайдет так далеко; он думал, что бедный кролик хочет только освободиться на один вечер, чтобы поиграть с другими милыми кроликами или что-то вроде того, но никак не сбежать из дома. Людвиг проверил комнату Гилберта и обнаружил, что часть вещей его старшего брата исчезли: Гилберт, должно быть, упаковал их в тот рюкзак, который он принес в тот день, как предложил Фелисиано.       Он громко всхлипнул. Это все его вина!       Людвиг обернулся и посмотрел на своего друга. Его глаза расширились. — Феличиано, не… — Ве! Это все моя вина! Твой старший брат сбежал, и ты теперь беспокоишься и даже не ешь мою пасту, и Гилберт, напуганный и одинокий, где-то потерялся, и кто-то большой и страшный, возможно, собирается поймать его, а он не здесь и не может насладиться моим джелато и пастой!.. — Феличиано! -… ве? — он сумел подавить очередной всхлип.       Людвиг вздохнул и приложил руку ко лбу. — Я… Я съем твою пасту, — слабо сказал он и сел за стол. Он вручил платок Феличиано, который немедленно начал вытирать слезы с глаз и щек, а затем довольно шумно высморкался. — Спасибо тебе, Людвиг. — Оставь платок у себя, — Людвиг накрутил несколько слоев феттуччине на вилку и под полным надежды взглядом Феличиано, начал медленно есть. Его большой клык сделал несколько укусов, прежде чем он положил вилку, игнорируя разочарованный взгляд Феличиано. — Могу я кое-что спросить у тебя? — Конечно! — Почему ты помог моему брату? — Ве… — Феличиано слегка поморщился. — Ну, потому что это хорошо помогать людям?       Людвиг уставился на него.       Он сглотнул и уставился на свои ботинки, надеясь найти вдохновение в липучках на них. Он никогда не завязывал свои шнурки к большому раздражению его старшего брата, который в один день окончательно разозлился после того, как Феличиано в который раз попросил его помочь завязать ему шнурки. После того, как он настучал Феличиано по голове, Ловино подошел к шкафу с обувью его брата с большими ножницами, швейными принадлежностями и большим пакетом с липучками и очень решительным выражением лица. — Ну? — настоял Людвиг на ответе. — Он ненавидел то, что он постоянно оставался взаперти. И то, что ты следовал за ним, куда бы он не пошел. Ве, я знаю, я не достаточно умен, чтобы делать такие важные вещи, как ты можешь, Людвиг, но я точно могу сказать, что Гилберт на самом деле несчастен. Мне не нравилось видеть его таким, поэтому я подумал, может быть, я помогу ему, чтобы он мог провести хотя бы день один.       Людвиг вздохнул. — Ты злишься на меня? — нерешительно спросил Феличиано.       Людвиг либо проигнорировал его вопрос, либо просто не услышал. — Я никогда не любил делать с ним это. — Ве? — Но отец много раз говорил мне, чтобы я заботился о нем и был уверен, что с ним ничего не произойдет. — Но это не значит, что ты должен заставить его все время оставаться в доме! — У него есть его видеоигры и ноутбук, и бог знает, что еще… — Ве, но я думаю, что ему все равно нужно больше, чем это! Каждый должен иметь возможность пойти, встретиться с другими людьми, завести новых друзей и прочее! Даже Лови выходит, чтобы встретиться со своими друзьями в шляпах через день, хотя он и говорит, что ненавидит встречаться с ними.       Людвиг издал другой вздох. — Ты не понимаешь, Феличиано. Гилберт не очень похож на нас, собак. — Он повернулся и взглянул на маленькую борзую. — Фели, о чем ты думаешь, когда видишь моего брата? — Ве, о его милых ушках? Ох, и этот милый маленький пушистый хвост! Я всегда хотел прикоснуться к нему и посмотреть, будет ли он таким же мягким, как выглядит, но после того, как один раз, когда мы были детьми, ваш папа увидел, как я пытался сделать это, он стал таким страшным и закричал на меня, я действительно испугался и никогда не пробовал снова… — Точно, — перебил Людвиг. — Ты знаешь, почему наш отец никогда не позволяет никому прикоснуться к хвосту Гилберта? — Ве, нет?       Людвиг выпрямился, и Феличиано последовал его примеру. Он просто знал, что Людвиг собирался объяснить что-то на самом деле важное. Через пятнадцать минут, после довольно продолжительной лекции, сопровождаемой с полезными диаграммами (он не представлял, что Людвиг хранит под диваном белую доску и графики), а также пятиминутного опроса по теме, Феличиано стал достаточно посвящен. И огорчен. — Ве… Ве! — Да. — Мы должны найти его быстро! — сказал Феличиано, запаниковав. — Я знаю, — слабо сказал Людвиг. — Верь мне. Я знаю.