Иные

      Господи, ну надо же было так надраться, а! Какой кошмар… Это писала не я, это писал алкоголь! — Ага, он и писал, — Миша наигранно-убедительно кивает головой. — Ну чего, чего ты улыбаешься? — А что, мне плакать, что ли?       Он сидит на подоконнике уже пятнадцать минут и притопывает ногой в ритм музыке, покачивая головой и улыбаясь.

***

      Утро началось отлично. Мне приснился чудесный сон, я замечательно себя чувствовала, прекрасное настроение зашкаливало.       Как только я вышла из ванной, сразу же столкнулась с донельзя бодрым «охуенным» Горшком. — Эй, где музыка? — спросил он. — Чё я должен в тишине тут ходить? — О, такой ты бываешь редко, — заметила я, окинув взглядом плотную фигуру, задержавшись на удлинённой стрижке, и вздохнула: — Всё-таки «кайфовый» ты круче. — Чем это? — он двинулся за мной в комнату. — Такой секси, — я снова вздохнула, подключая плеер к колонкам. — Что ты хочешь? — Exploited, — привычно ответил Горшок. — Нет, ты же знаешь, — как и всегда, возразила я. — Тогда Sex Pistols. — Ты издеваешься надо мной?

***

      Ему пришлось смириться с тем, что я просто не могу, ну не могу слушать песни этих коллективов, хотя он не оставляет попыток уговорить меня.       А что с ним творилось, когда я посмела сказать, что мне совершенно не нравится Сид Вишез, даже описывать страшно. Были бы у него слюни, они бы обязательно летели мне в лицо, пока он орал о том, какой это «беспезды охуенный пацан».       С музыкой нам, откровенно говоря, вообще сложно приходится. Особенно мне, так как в моём плейлисте гремучая смесь из панка, фанка, харда, джаза, рэпкора, психодела, поп-рока, клубняка и r’n’b; и терпеть некоторые эти направления Миша не может, потому усиленно борется со мной, пытаясь отучить от прослушивания музыки некоторых исполнителей.       Джаз он слушает спокойно, некоторых исполнителей рэпкора тоже хорошо воспринимает, а вот, к примеру, за поп-рок готов удавить. — Это не поп-рок! Это галимый рокопопс! «Звери» эти твои поганые — это рокопопс, запомни! — кричал он однажды.       «Понятно, значит, рокопопс — это оскорбительное определение. Буду знать», — отметила я, и спросила: — А что такое, тогда, по-твоему, поп-рок? — Beatles, например. — Терпеть их не могу, — пожала я плечами. — Да ты офигела! — возмутился Миха, аж подпрыгнув на месте. — Прилизанные сладкоголосые мальчики. Я таких не люблю. Я не понимаю, почему весь мир так от них прётся, а вот, к примеру, Beach Boys мало кто знает, — спокойно объяснила я. — Я знаю! — бушевал Горшок. — Было б странно, если б ты не знал! — Любой, понимаешь, да, любой рок-н-ролл может быть поп-музыкой! — он вернулся к теме, — поп — это что? Это «популярная» музыка, значит! Есть же популярные коллективы, играющие в стиле рок? Есть! Значит… — Есть, конечно, — я прыснула со смеху, — «Звери» вот например… — Пошла нахуй со своими «Зверями»!       Господи, ну как же он смешно злится иногда, невозможно его не провоцировать. — Бесишь меня столетиями, блять! — Если я не буду тебя бесить, мне будет скучно, — объяснила я. — И мне, — он вздохнул. — Вот стой и оргазмируй! Давно я тебя не бесила.       Эти вопли ещё полбеды. Когда я мыла полы на даче и из колонок вдруг заиграли «Руки Вверх», он «случайно» уронил мне на голову швабру, так как я не успела вовремя переключить «этот пиздец» из-за того, что руки были мокрые. Несколько раз он выдёргивал из кармана мобильный, поющий голосом Мадонны, и бросал в траву. А однажды я заметила его в кресле прямо в очень уж несчастном состоянии; он сидел обхватив голову руками, так как на весь участок орало что-то нудное по ретро-фм, включенное родителями. — Эй, я не при чём, это не я включила! — Ты, блять, подпеваешь, я ж слышу, ё-моё! — Я случайно… Иди к Пифии, раз тебе всё не нравится! — Тот же хуй с другого боку…       Пифе действительно тоже доставалось. То попсу переключит, то вокалиста, поющего в стиле Глэм, «педрилой гламурным» обзовёт. Но Пифия с ним легко управлялась и на поводу никогда не шла; а вот мне пришлось искать компромисс.       Мои попытки «отбить» музыку некоторых исполнителей не увенчались успехом: — Послушай, но ты ведь говорил, я точно знаю, что если, грубо говоря, на музыку «стоит», то её надо слушать, и неважно, что это за музыка… — Это касается не тебя, — сказал, как отрезал. — Но ты, я помню, когда я танцевала под Бьёнсе, вообще ни слова не сказал! — Ну конечно, не сказал. Ты же раздевалась в тот момент, — ну, да, я раздевалась в тот момент. — Там хоть под Тимати раздевайся, я… Фу, нет, с Тимати я перегнул, конечно, нахуй… А под этих попастых тёлочек, как их там… — Бьёнсе, Шакира… — Да, вот под них… и Лопес ещё вроде была, да? Ну похуй. Так вот, под это сколько угодно раздевайся! И диджеи у тебя в плеере тоже есть неплохие.       Чуть позже я решила «пройти по лезвию»: — Я понимаю, что не в праве об этом говорить и вообще сравнивать… Но вот Ольга, твоя жена, она ведь слушала попсу, и ты был к ней терпелив, верно же? Не мог бы ты… — Нет, я очень аккуратно пытался привить ей любовь к лёгкому року, — перебил он меня. — Это ты молодец, — я вздохнула, — но, раз уж ты так много времени проводишь со мной, не мог бы ты как-то аккуратно и со мной… — Нет. — Почему это?       Я, конечно, всё понимаю, но вот это не понимаю. И от его объяснений понятнее не очень-то и стало, так как он стал волноваться и чесать нос, в общем, опять «включил» неандертала.       Если его длинную, путанную речь преобразовать во что-то хоть сколь-нибудь читаемое, получится вот что: — Потому что, ей можно, понимаешь, да? Она не панк, понимаешь, да, она другая!.. А ты, ну как ты можешь, с твоими-то убеждениями?.. Ты ж по сути чистый панк! Всегда им была! Я знаю!.. Мы же с тобой на одной волне, Кошка, ну!.. И почему я должен постоянно действовать аккуратно?! Остопиздело, не хочу! Хочу прямо и напролом!.. Ты меня и так должна понять!.. И вообще, я с тобой всё время почти, где я вообще ещё музыку хорошую послушаю?.. Тебе сложно, да?..       В общем, ясно, что я, по его скромному мнению, панк и, что мне должно быть стыдно не включать то, что он просит, потому что больше ему это негде слушать.       К фанатам своим походить не пробовал?        Ладно, на самом деле, я всё-таки почувствовала укол совести: он столько времени со мной проводит, а мне жалко музыку потяжелее поставить.       Но музыка Exploited и Sex Pistols — это выше моих сил.       Хорошо, что он довольно терпимо относится к моим музыкальным увлечениям; конечно, к тем, которые относятся к стилю рок-н-ролл.       Недавно я лежала на диване и слушала «Funky Monks» Red Hot Chili Peppers. Миша лежал рядом, смотрел в потолок, а я рассматривала его профиль. — Мдаaa… — вдруг протянул он, — такая наркотская тема, конечно…       Ладно, наркотская, так наркотская. Следом началась «Green Haven». — О, это ваще психодел…       Потом «Walkabout». — Охуееееть…       Я молчала, нарочно не обращая внимания на его реплики, так как, стоит только рот открыть — и всё, его не остановить, а я очень не люблю, когда говорят плохое о моей любимой музыке.       Наконец, началась моя любимая «Falling Into Grace». — Ууу, а вот это ваще пиздец, — заявил Миша. Ему, по-моему, вообще не нужны собеседники; достаточно того, что рядом лежат чьи-то свободные уши, и у меня есть подозрение, что если бы даже лежали, в прямом смысле, одни лишь уши, без человека, его бы это нисколечко не смутило, и он продолжал бы свой монолог, пока не высказал всё, что хочется. — Под планом самое оно, бля! Под такую музыку в кайфе лежать хорошо. Ну или ходить там, похуй. — Ну чего ты пристал?! — я не выдержала. — Хорошая же музыка! — Да, ничего такая, — он кивнул, продолжая смотреть в потолок, — наркотская. — А Рыжая вот тоже любит эту музыку! — И Рыжая наркоманка… и тыыыы… И яяяяя… — протянул он, улыбаясь. — И Киииидис, — продолжила я ему в тон. — Он — тем боооолеееее… — Прекрати, я знаю, что тебе нравились RHCP. — По ним у нас Маша фанатела, — уточнил Горшок, — а мне только их первые альбомы нравились. — Ну нравились же, что теперь-то не так?! — Всё так. Я ж ничё не говорю. Наркотские темы просто, вот и всё.       С его музыкой тоже всё сложно. Буквально на днях, он носился по комнате, размахивая руками: — Нет, ну это пиздец! Ну сколько можно? Это только ты могла сделать так, чтоб меня тянуло блевать от первых же звуков моей же песни!       Я подняла указательный палец вверх, призывая его к молчанию: — Тсс… не мешай. Тугая маска — спасение моё, и днём, и ночью я вечный… — Да ты заебала! — Господи, она прекрасна, — я повалилась спиной на диван, а Миша, сурово хмуря брови, навис надо мной, — это божественная музыка, я могу её слушать часами… — Ты и слушаешь её часами! Сколько можно, надоело! — Тссс, ещё один раз…       Теперь он просто выключает колонки, стоит заиграть «Маске». Та же участь постигла «Кузнеца», которого я тоже заслушала, причём в виде инструментала. — Ну шикардос же, ты сам послушай, как чудесно звучит то, что ты придумал!       Он прорычал что-то между «блин» и «блять», и вышел из комнаты.       Да, есть у меня бесявая черта, держать на репите одно и то же, пока не затошнит. Пока не затошнит всех окружающих меня людей, так как себя я до такого состояния довести просто не успеваю — не дают.       Когда ему совсем надоедает то, что я слушаю, он открывает для меня какого-нибудь нового исполнителя. Именно он познакомил меня с Ramones, Misfits, Motörhead, недавно он даже показал мне не слишком популярные песни Beatles, которые мне понравились; и ему стало быть рядом со мной легче, а мне интереснее.       Теперь у меня есть целый плейлист для него под названием «Мишенькино», и он постоянно пополняется, как только ему надоедает то, что есть.

***

      Вот и этим утром я открыла его папку и, привычно отказавшись от нелюбимой мной музыки, предложила: — Может Iggy Pop? Или Nirvana? — Всё, что есть, по-очереди.       Да не вопрос, наслаждайся.       Я с удивлением проводила взглядом удаляющегося на кухню Горшка. Он двигался пританцовывая, ей богу! Покачивая головой в ритм музыке, шёл своей танцующей, той самой, какую мы могли видеть иногда на концертах, такой странной, дурашливой походкой. Настроение у него сегодня таки расчудесное!       Нет, конечно, под «The Passenger» Игги Попа, по-моему, многие хотят слегка пританцнуть, но вот Миху таким в реале я вижу впервые.       Я пошла за ним. Там он уже сидел на подоконнике и продолжал качать головой, улыбаясь.       Ишь ты, довольный какой… Так, кофе. Кофе и сигарета. Интернет. Мои девочки… Чтоооо? — Твою мать, это что?! — Где? — Не делай вид, что ты не понимаешь, о чём я!       Нет, нет, нет, этого не может быть. Я не могла такое написать…       «Вот вам компромат, короче, а то трезвая я хуй это признаю. В общем, я, похоже, реально его люблю. Очень люблю. И я бы его не отпустила. Ни за что. Не именно Горшка люблю. А вот его, вот этого человека. С которым я всё это время. Века. Вот его — люблю. Очень-очень. Такого, как есть. Вспыльчивого, ревнивого, порывистого мужика. Люблю просто. И всё», — чёрт! От моего имени! В полночь! Висит вот это слюнявое дерьмо!       «Я знаю, я тебе это давно говорю :)» — Рыжая.       «Умница моя», — Пифия.       Какая я умница?! Фу! Я такие вещи не произношу! Я такие вещи даже в голове не держу! Нет, это чушь, это не я. — Ты, — ещё шире улыбнулся Миша. — Алкоголь, это был алкоголь… Я под этим делом всех люблю! — Да, да, да, — сказал он с иронией, — всех и сразу.       Надо что-то написать… Хотя бы выразить своё негодование!       «Я хочу развидеть это кошмарное сообщение! Миксер мне в глаза! Срочно! Миксер! В оба глаза!» — девочки только рассмеялись, прочитав это сообщение. — Значит, ты меня заставил, — сказала я, подняв тяжёлый взгляд на Горшка. — Конечно заставил, — кивнул он, — грозился тебя съесть, если не напишешь. — Наверняка так и было!       Миша беззвучно спустился с подоконника и пружинистыми шагами отошёл в другую сторону; встал, оперевшись задом на разделочный стол, и насмешливо взглянул на меня: — Это уже после поцелуя было, тебя чувства переполняли. — П-после… чего?! — Совсем память отшибло? — он изобразил сострадание. — Это не сон был, дурила.       Чёрт, как?! Нет, я всё помню, но я была уверена, что это сон! Хороший такой, приятный сон, который, после всего случившегося, выдало моё подсознание, а не поход в параллель и уж тем более не реал! — Как это могло вообще произойти, блин… — я обхватила голову руками. Сны ведь — это такая вещь, там всякое может случиться. Но на яву! Блин! — Ну, я же вчера был… — Горшок улыбнулся и передразнил мой тон: — «Такой секси», вот мы и…       Я шокировано молчала.       Он ждал хоть какой-то реакции и, не дождавшись, вдруг сказал, глядя куда-то мимо меня: — Я вообще-то целоваться не люблю, — он немного помолчал и добавил уже посмотрев мне в глаза: — Если только во время секса.       Я икнула. А вот этого я не помню. Совсем. Я всё-таки сказала «да»?! Ёлы-палы, это ж надо! Терпеть столько времени, душить своё любопытство, перешагнуть свой страх, сказать «да», и нихера, нихера не запомнить!       Горшок громко расхохотался, откинув голову назад: — Да не было ничего, успокойся, ха-ха-ха! Видела бы ты своё лицо! Обещаю, это ты обязательно запомнишь. — Поцелуя тоже не было? — даже не знаю, какой ответ я хотела услышать: положительный или отрицательный. — Нет, поцелуй был. — Зачем, если ты это не любишь?! — Ты же любишь, — он пожал плечами, — нет, ну я не то чтобы прям не люблю, ммм… — он взглянул вверх, будто в поисках подсказки, как ему лучше сформулировать свою мысль, — нууу, просто я давно не в том возрасте, чтобы бессмысленно сосаться, понимаешь, да? — Понимаю, да, — я кивнула с мрачным видом, — тебе пятьсот лет. — Вообще чуть больше, но давай остановимся на тридцати девяти, — он улыбнулся. — Так вот, поцелуй для меня, не как для тебя, понимаешь, да, ну, типа, «прикольно так, язычки да слюнки», понимаешь, да? Для меня это выражение чувств. А я, знаешь, ласковый, но в таких чувствах довольно скрытный… Я потому и не очень настаивал с этим, потому что тебе это просто прикольно, а мне…       Сказал он всё это без малейшего намёка на укор, выдал реальный факт — да, для меня это прикольно, «слюнки да язычки», как он выразился; однако, как-то стрёмно осознавать, что ты куда более легкомысленна в этом плане, чем вот этот вот разгильдяй. — Да нормально всё, не напрягайся! — чувствует, что я немного расстроена. — Что тут плохого-то? Ты такая, я немного другой. Зато я трахаться бездумно могу.       Он вновь подошёл к окну, опёрся руками на подоконник и стал смотреть, что делается на улице. — Ну, я, конечно, не отказывался от поцелуев с девчатами, но, это такие, «пустые» поцелуи, понимаешь… — …Да, — сказали мы одновременно.       Нет, ночью был не «пустой» поцелуй, я точно знаю.       Он действительно прежде не настаивал на этом контакте, разве что, в шутку, а я его шутки поддерживала. — Ну? Поцелуешь меня? — спрашивал он, лукаво улыбаясь, в те редкие моменты его твёрдого состояния. — Ну трахаться же ты не хочешь, хоть пососёмся!       Я, почему-то смущаясь и краснея, отмахивалась: — Вот придёшь в том образе, который я люблю, и пососёмся! — Ты меня любого должна хотеть! — А мне беззубого поцеловать интересно! — Пока такого не поцелуешь — хрен тебе! — Да и пожалуйста, очень надо!       Он хватал меня за бока, как бы заигрывая и дурачась, крепко обнимал, оставлял засос на шее, хватал за задницу, целовал лицо и руки, гладил бёдра и всё. И на этом всё.       Во мне даже проснулся азарт: кто у кого в итоге пойдёт на поводу? Казалось бы, можно и возликовать — ночью-то он беззубый был, как я хотела! Но почему-то не хочется… — Ну и ещё причина есть… — вдруг добавил он, продолжая смотреть в окно, — мне от долгих поцелуев сильно секса хочется, а ты мне этого не даёшь, — и рассмеялся, повернувшись ко мне. — Сдаётся мне, что это и есть основная причина твоего нежелания целоваться!       Он рассмеялся ещё громче, довольный тем, что смог меня так озадачить; сел на стул и лукаво посмотрел мне в глаза: — Ну? Как тебе «беззубый» поцелуй? Так же, как и ожидала?       Ох и странно же это было.       Этой ночью его энергетические прикосновения вдруг, в какой-то момент, превратились в физические. Я была так пьяна, находилась в такой эйфории, что даже удивляться не стала тому, как резко это произошло: превратились и превратились — это же хорошо!       К слову, эйфория эта была будто бы искусственной: остатком созерцания прошлого воплощения, откуда я, видимо, и прихватила это странное ощущение.       Думаю, это оно виновно в том, что мой уставший, сонный, пьяный мозг попутал такой важный момент со сновидением.       Переполненная необъяснимой нежностью к этому человеку, я пыталась сфокусировать взгляд, чтобы его образ перестал двоиться. — Моя Кооошенька, — говорил он протяжно, поглаживая мою щёку, и я, чувствуя жар исходящий от тыльной стороны его ладони, готова была разрыдаться от досады, что чувствую один лишь энергетический жар, а не его кожу, тёплую и сухую кожу Мишкиной руки. — Блин, я хочу тебя обнять, — протянула я.       Эта фраза часто звучит из моих уст в последнее время, однако, когда он решает сделаться твёрдым, я иду на попятную: эти «фокусы» серьёзно изматывают его. Несколько часов во плоти — и он пропадает на длительное время в попытках восстановиться, а я начинаю волноваться и скучать; к тому же, он сам не хочет часто оставлять меня на такой срок без защиты — сложные времена сейчас у Иных, но об этом я напишу как-нибудь потом.       Есть у меня возможность его обнимать: для этого нужно войти в определённое состояние. Только объятия эти будут энергетическими. Он их ощутит, а я опять почувствую один лишь жар. — Ну обними, — он улыбнулся, — ты знаешь, как. — Нет! Я так не хочу! Я хочу чувствовать твоё тело, твой запах, твою кожу, твои мышцы под ней, понимаешь ты или нет?! Я хочу нормально, по-человечески, а не «По-Иному», тебя обнимать! Какого чёрта ты потерял тело?! — Ты же знаешь… — Да, я помню твой ответ! «Просто я ебанутый»! От этого нифига не легче!       Да, возможно, это выглядит, как эгоистичные капризы маленькой девочки, но, признаюсь, такие вещи я говорю часто. Раз в несколько дней стабильно наступает тот момент, когда мне становится просто невыносимо тянуть к нему руку и проникать ею насквозь. А не тянуть — не получается, это неосознанный жест желания к нему прикоснуться.       Миша потянулся к моей шее, слегка прихватил её пальцами, и я, полностью расслабившись, так как уже просто устала напрягаться за весь этот сумасшедший день, не сразу заметила, что чувствую жар его твёрдой ладони, а не энергии.       Очередной порыв обнять его был неконтролируемым, так что, я совершенно не подумала о том, что завтра, то есть уже сегодня, он может не прийти.       Я обхватывала его шею руками, с силой прижимаясь к его телу, и несколько раз вдохнула его горьковатый запах, уткнувшись носом в его шею, пытаясь поймать даже тот момент, как пряди его путанных волос щекотят моё лицо.       Как бы странно это ни звучало, но это было слишком реально, чтобы верить в действительность происходящего.       Он крепко прижал меня к себе и шумно выдохнул. Ощутив его дыхание, я не совсем внятно проговорила ему в шею, то ли вопросительно, то ли утвердительно: — Ты больше не попытаешься уйти. — Я хотел, как лучше, я… — Не уйдёшь. — Не уйду, — это он сказал уже глядя в мои пьяные, но строгие глаза; отстранив мою голову от своей шеи.       И тогда он меня поцеловал.       И нет, это не было так красиво, как в кино, когда герои, медленно приближаясь друг к другу, бросают взгляды то в глаза, то на губы партнёра.       Он прихватил мой затылок, притянул к себе и резко, внезапно, без всяких игр глазами, прижался своими тёплыми, сухими губами к моим, при этом, кажется, уколов меня щетиной, а я, ощутив во рту его язык, кстати, довольно длинный, случайно укусила его. Он шумно дышал, крепко прижимал меня к себе, перекрывая дыхание, а я, запустив пальцы в его волосы, нечаянно потянула спутанную прядь.       Отсутствие передних зубов не оправдало моих надежд. Честно говоря, мне казалось, что от этого поцелуй покажется технически гораздо нежнее, чем поцелуй с кем-то зубастым, но, мой язык нащупал не дёсны, а торчащие в них обломки резцов. Да, этот момент я не учла.       Но это был чудесный поцелуй. И пусть мои губы покраснели, опухли, горят и болят, но это был не «пустой», бездумный и механический, а насыщенный тёплыми чувствами, сильнейшими эмоциями, поцелуй.       Это длилось довольно долго. Мы прикусывали, поочередно подсасывая губы и языки друг друга, и остановились так же резко, как начали, кажется, оставив влажной всю кожу вокруг ртов; а потом я, видимо, написала вот это сопливое сообщение и уснула. Наверное поэтому он смог восстановиться довольно быстро, всего за восемь часов. Боюсь, если бы мы целовались дольше хоть на минуту, то под моё тихое «да», полетели бы в разные стороны шмотки.       Я подкусила нижнюю губу и подняла взгляд на ожидающего ответа Горшка. — Болят? — спросил он, не дождавшись. — Болят, — я радостно улыбнулась. — Я не хотел…       Балбес, как же ты не поймёшь, что это здорово, что они болят, что я хочу, чтоб они болели!       На краю сознания теплилась мысль, что это было в действительности, и это одновременно приводило в восторг и безмерно огорчало… — Не жалеешь? — Никогда не пожалею. Это были самые классные «язычки да слюнки», Мишка.       И он улыбнулся.