Иные

      Два дня назад ко мне заходил Игорь.       Даже странно, я совершенно не испугалась его внезапного появления. С Михой дела всегда обстояли иначе: всякий раз, когда он выглядывал из-за угла, я буквально хваталась за сердце.       На самом деле, он часто нарочно меня пугал. Зачем?       «Ты пиздец, как смешно пугаешься, я реально не могу остановиться!».       Но однажды он облажался, попытавшись напугать меня, когда в комнате я была не одна.       Это случилось на даче прошлым летом.       Вообще-то ему очень нравится это место, он всегда с удовольствием сопровождает меня туда.       «Земля тут хорошая! Атмосфера — замечательная! Тут и тренироваться тебе лучше всего будет. Только потом, когда я разрешу, поняла?»       Конечно поняла, что ж тут непонятного…       По ночам, когда я уже ложилась спать, Миша любил ходить по зимней веранде, скрипя половицами, греметь посудой и вообще — всячески давать о себе знать, чтобы вытащить меня на улицу и посидеть со мной на летней веранде, поглядеть на звезды и послушать соловья. Мило, правда?       Но ещё этот гадёныш обожал меня пугать.       С того момента, как тёмной ночью при свете луны, я, сонная, столкнулась с ним на пути к дворовому сортиру (Он тихо рыкнул, раскинув в стороны руки, сделав выпад вперёд, а я завизжала на таких нотах, что во всех окрестных дворах истерично залаяли собаки), я надолго перестала вообще выходить из дома до утра. И конечно ему это не понравилось.       Однажды ночью он, отчаявшись бродить по зимней веранде в попытках заставить меня к нему выйти, встал снаружи и стал смотреть в дом через окно.       На него довольно долго лаяли местные собаки, а он не уходил, хотел, чтобы я увидела его в необычном облике.       Ну, не то чтобы совсем необычном… Я бы назвала его «классическим», он называет — «прикольным». Я прежде не упоминала этот облик, так как видела его таким всего пару раз.       В общем, операция «Напугаем Кошку» не состоялась, потому как Кошка давным-давно дрыхла так, что никакие собаки не могли разбудить её своим лаем.       Зато семилетняя племянница Бойца, что ночевала с нами в одной комнате, в тот поздний час уснуть ещё не успела…       Утром она вышла к завтраку и громко объявила: — А у нас возле окна ночью дух какого-то мужика стоял!       Я подавилась кофе, а все члены семьи дружно махнули руками, мол, фантазёрка.       Дождавшись, когда она позавтракает, я отвела её подальше от веранды и расспросила о том «духе какого-то мужика». — Можешь мне его описать? — Ты что, мне веришь? — ребёнок был искренне удивлён. — Верю. Возможно, я даже знаю, что это был за мужик, — сказала я, — ты мне только его внешность опиши. — Лицо белое-белое, вокруг глаз вот такущие тёмные круги, — охотно начала рассказывать девочка, — а на голове рога! — Что-что на голове? — ну такого описания я никак не ожидала. — Рога? Два рога? Серьёзно? — Нет, не два. Много! Такие, острые, треугольные как-будто, — она показала руками, какой длины и формы были «рога».       Мать твою! Это же горшковские «иглы»! И лицо белое, и тени вокруг глаз… Он, блин, что, при гриме пришёл?! — А рост покажешь?       Мы подошли к тому самому окну и я рукой показывала примерный рост, а девочка говорила, такой или нет.       Сука. Мишкин рост.       Я показала ей фотки разных парней с похожими прическами и гримом; ребёнок ткнул пальцем в изображение Горшка: — Этот, точно! А кто это? — Это артист… А что он делал вообще? — Стоял и на тебя смотрел!       Класс. Вот и что надо было человеку?! Клоун-весельчак, блин!       «А я знал, что она меня увидит? — объяснялся Миха в беседе за уиджей. — Поверь, её я точно не хотел пугать! Честно!». — А ты её и не напугал. Она вообще спокойно восприняла твоё присутствие!       «Вот и замечательно!». — Ты лошара, — я рассмеялась, — ты даже ребёнка напугать не можешь, а меня пытаешься!       «Это ты лохушка. Меня даже ребёнок не боится, а ты визжишь каждый раз!».       К слову, девочка сильно заинтересовалась, что это за артист и что у него за творчество.       Немного подумав, я решила включить ей в первую очередь сказки. «Морозко», «Сапоги колдуна», «Три фельдшера», «Скрипач в аду» и другие; и объяснила, что голос одного из рассказчиков принадлежит этому самому артисту.       Миха завоевал её сердце с первой же сказки, и потом, каждые выходные девочка просила меня включать ей эти записи. Ну и песни, по итогу, тоже.       Ну, а я по сей день доставляю Мише удовольствие своими вскриками, когда он резко выглядывает из-за угла или внезапно заявляет о своём присутствии громким восклицанием, комментируя мои мысли.       Недавно он беседовал через меня с одной девушкой и…       Пожалуй, я расскажу о ней немного.       Мы совершенно случайно познакомились… Нет, не случайно. Господи, ну почему я всегда пишу так сумбурно?!       Мы думали, что познакомились случайно, но на самом деле это оказалась Мишкина работа. Умеет он людей сталкивать. — Ей можно рассказать о том, что я здесь, — сказал он, подслушав нашу беседу.       Я ужасно нервничала. Я каждую минуту ожидала, что девушка примет меня за шизофреничку и отправит в блэклист. Но нет! Она сразу поверила! Я очень обрадовалась.       Вообще-то среди моих знакомых она третья, кто знает о Михе, ни разу его не увидев; к остальным, кто его интересовал, он заходил и некоторым из них давал о себе знать. Мне было интересно, почему он вообще ходит к тем людям, с кем я постоянно общаюсь? Что за нездоровое любопытство? — Я вообще-то тебя защищаю. Мне надо смотреть, что за люди у тебя, кто такие. Надо узнать, нормальные они или нет! Кто из наших, а кто — нет. — Это твоя обязанность? — Это моя инициатива.       К этой девушке он ходить не стал — я попросила, зная, что она боится всего мистического и потустороннего. — Э, алё! Какого потустороннего?! — возмутился он. — Я по эту сторону! — Не суть! Нормальным людям страшно сталкиваться с бестелыми.       И ему пришлось воздержаться от прямого контакта. Он долго только слушал наши беседы и живо комментировал их; а потом захотел с ней пообщаться через меня. — Ну, ты напиши, напиши, что я сказал!       И беседа полилась. Он рассказывал о своём отношении к фанатам, объяснял про Иных и их возможности, высказывал своё мнение о том, какая нынче мода одеваться у парней («педрилы гламурные») и постоянно, постоянно шутил.       «Они из меня тут почтальона делают. Вчера говорит: «На тебе, типа, шарик, пойди, — говорит, — его Пифе отнеси». Ну я такой думаю: «А где моя красная, блять, шапочка?». А нету. Понёс так», — это он о том, как я передала ему энергетический шар и попросила отнести его Пифии, так как она себя очень плохо чувствовала.       На вопрос: «А что будет, если я тебя увижу?», он ответил:       «Да ничего особенного. Может быть просто сойдёшь с ума, и всё», — и расхохотался.       Ещё он поведал о своей первой реакции на «канат половин»:       «Я охуел, когда про половины вспомнил. Я же в такую хуйню в этой жизни не верил никогда. Поначалу всё понять не мог: чё от меня за хуйня тянется? Вижу: свет какой-то из груди хуячит. Я руками его перекрыл — похуй! Хуячит и хуячит! Потом уже решил пойти посмотреть: куда это он хуячит? Прихожу, а он в тёлку хуячит! Стал думать, что на подсосе! А нет, не сосёт. Короче, я охуел. Я ж не сразу прошлое вспомнил. Смотрю: а ничего тёлка такая, симпатичная, пусть, думаю, хуячит, не жалко».       Рассказал и о том, что его не раз вызывали люди:       «Короче вызвали меня! Я так подохуел слегка, пошёл смотреть, кто там такой охуевший. А там подростки сидят лет по пятнадцать. Ну я им там немножко поронял всего, вазу разбил и ушёл. Чтоб боялись с этим связываться. Дурные, они же таким образом могут сосущих духов в дом притащить!».       И сетовал на то, что моя речь стремительно портится:       «Теперь материться учится. У меня. Слов от меня всяких нахваталась много. Там «припиздел», «уебень пиздоголовый», «пиздячий ящик», всё такое… Больше слов знает — больше материться стала».       На самом деле меня давно удивляет его манера мешать необычные термины и сложные литературные слова с отборнейшим матом. И он прав, я действительно набралась от него всяких грязных словечек… Осознав это, я решила, что если наступит день, когда я стану вставлять через каждое слово «блить» и «понимаешь, да» — нахрен застрелюсь.       В общем, это были очень милые беседы. Он сидел на стульчике и молча ждал, когда ему напишут сообщение, и получив его, сразу начинал отвечать, активно жестикулируя и спеша высказаться.       «А Кошка меня до сих пор пугается. Два раза рукой махнул — два раза дёрнулась!».       Конечно, дёрнулась! Сидел себе, сидел, и резко руками махать начал!       Потом я у него интересовалась, чего это его так на общение пропёрло? Он ведь никогда соц.сети не любил. — Соц.сети не любил, а общаться любил! — объяснил он, и широко улыбнулся: — Мне сейчас так общаться очень удобно. Во-первых мне пишут только те, с кем я хочу поговорить, а не все подряд. А во-вторых: заморачиваться с печатаньем не надо! Ты же всё за меня пишешь! И грамотно. Жаль только, что медленнее, чем я говорю!       В общем, удобно устроился парень.       А я, пожалуй, вернусь к тому, с чего начинала главу.       Два дня назад, читая книгу, краем глаза я заметила сначала белый луч энергии, а потом и того, кому он принадлежал. — Привет! — поздоровалась я с Игорем. — Здравствуй, — со вздохом ответил он, и присел на подлокотник дивана. — Чего сидишь невесел, буйну голову повесил? — с улыбкой спросил его Горшок. Он, как всегда, лежал на животе поперёк раскрытого дивана и слушал книгу. — Пифия… — проговорил Игорь, — я за неё волнуюсь. — А что с ней такое? — Да ничего. Просто волнуюсь. Мне надо высказаться об этом.       Интересный поворот. Наш скрытный рыцарь нуждается в нашей поддержке и прямо об этом заявляет. — Земля вращаться перестала, — пробормотала я, — рассказывай, в чём причина твоих переживаний? — Питер, — ответил Светлый, — Миша, ты сам знаешь, что это за город. Я боюсь, что не справлюсь. — А что с Питером не так? — удивилась я.       Пифия целый месяц готовилась к поездке в Санкт-Петербург. Да если бы я могла, я бы сама покидала в рюкзак несколько необходимостей и рванула бы в этот город! — Ну что-что, — проворчал Горшок, и сел, — земля плохая там. — Почему? — Тварей много. Высших много… Гораздо больше, чем здесь! — Вы знаете, что она забывает держать защиту и очень часто забывает закрыться…       Знаем, конечно. Защита у каждого своя. Кто-то ставит на себя некий невидимый купол, кто-то кирпичную стену строит перед собой, кто-то — ставит зеркала. Всё это, конечно, делается на энергетическом уровне и служит защитой от негативных сущностей и Иных, что могут нести опасность.       А ещё Пифия долгое время была постоянно открыта. Речь идёт о ладонях… В центре каждой ладони находится так называемый «выход»… Чакра, можно сказать. На правой руке — «дающая», она лучше всего работает на выход силы и энергии, на левой — «принимающая», ею проще всего вбирать энергию в себя.       И эти чакры нужно открывать только по надобности и ни в коем случае нельзя забывать закрыть.       Миха долго ругался на Пифию за её забывчивость: — Сидишь открытая, энергия в стороны херачит и ты ещё удивляешься, что чувствуешь себя уставшей!       А мне, напротив, очень тяжело было научиться открываться: энергетические потоки были тонкими и слабыми, потому Горшок часто называл меня жадиной. — Вот, я волнуюсь, что не смогу полноценно защитить её, если она будет открыта, и вообще… Ты только… — Игорь повернулся ко мне, — ты только ей ничего не говори, хорошо? — Извини, но скажу, — ответила я. Я как раз взяла в руки телефон и сообщила подруге, что её хранитель у меня, — у нас уговор такие вещи обязательно друг другу рассказывать. Я не могу нарушить слово, прости.       И у меня выключился роутер. Твою мать! Какого чёрта?!       Я подняла взгляд на Игоря. Ах ты ещё и улыбаешься! — Это ты сделал! — Прости, — он улыбнулся чуть шире, — позже включится. — Я же всё-равно ей расскажу! — Расскажешь, но увидит она это позже. — Короче! — Миха поднялся. — Я с вами! Ну, в Питере с вами побуду. Если что, вдвоём-то мы точно справимся. Двинули! — сказал он, и они оба покинули мой дом.       Только на следующий день я узнала, что во время нашей беседы Пифия пересекала границу и потому на время лишилась интернета. Так что, о причине визита ко мне своего хранителя она узнала только утром, приехав в Питер.       В этот же день она отправилась на Богословское и прислала мне оттуда видео…       Мишина могила на заснеженном кладбище и закадровый голос Пифии: — Вот я и приехала к тебе, Мишутка.       Я невольно улыбнулась. Честно! Впервые в жизни я улыбнулась, глядя на Горшка изображенного на могильном памятнике.       Я точно знала, что он находился там в этот момент, я точно знала, что он с удовольствием рассматривал своё изображение — очень он любит ту свою фотографию, которую выбрали для памятника; знала, как он рад, что Пифия стоит там рядом с ним. Мы ведь давно с ней хотели посетить это место…       Но тихую радость Горшка во мне перебила такая же тихая грусть Пифии. — Я не выдержала, я разревелась, — говорила девушка, — такое желание возникло, знаешь… обнять этот памятник. А Миша похлопал меня по плечу: «Ну не реви ты, а?»…       Через минуту я сама уже заходилась в тихом плаче. — Ну ты чего? — Миха вошёл ко мне на кухню. — Ты-то чего, Коша? — Какого чёрта, Горшок?! Какого чёрта… — я ревела и ревела, и никак не могла остановиться.       Миша присел на корточки, обнял меня за ноги и с жалостью поглядел в глаза: — Ну всё-всё… Смотри, я здесь! Я с тобой! — он помахал рукой перед моим лицом, улыбаясь. — Вот он я! — Бестелый… — Ну да, ну бестелый, — он положил голову мне на колени, — шо поделать? Какой есть… Но я с тобой. — Лучше бы мы никогда не встретились и ты бы меня не знал… Но жил! Творил! Ты столько всего мог ещё сделать! — Ничего не исправить… — Дурак, — я закрыла мокрое лицо руками. — Ты виноват. Ты взял и сказал, что дольше сорока жить не хочешь, придурок… и накликал… — Ну прости меня.       Я вытерла лицо и глубоко вздохнула: — Всё нормально, иди к Пифии. Ты там сейчас нужнее.       Горшок поднял голову: — Игорёк, кстати, отлично справляется сам. — Ты не понимаешь. Это же здорово для Пифии — прогуляться по городу, в котором ты жил, вместе с тобой. — Это да, — он поднялся, — ну я пошёл? — Давай. — Точно? — Ну конечно! — Только не плачь тут, лады? — Лады.       Спустя немного времени подруга прислала мне очередное видео: — Смотри, куда меня Миха привёл!       На видео было запечатлено чудо-граффити. Все мы знаем это граффити: изображение поющего в микрофон Горшка. — Ну, мы, короче, шли, шли, — рассказывал вечером Миша, — и я её толкнул на Лиговский, говорю: «Смотри, там я!».       Я весь день старалась его не дёргать и весь день пыталась сдерживать слёзы; но он всё равно чувствовал моё подавленное состояние и периодически заглядывал ко мне, мол, смотри, я здесь!       Я так давно по нему не плакала, что, кажется, все эти слёзы, что накопились за это время, решили вылиться разом.       Он ведь даже в день своей годовщины заблокировал нам с Пифией выход эмоций. Мы понятия не имеем, как он это сделал, но…       «А нехуй. Хватит меня слезами поливать, я от этого мокрый!».       Он говорит, что первое время с него вода стекала ручьями. Он даже успел привыкнуть к этому, но вообще, конечно, ему это не нравится.       Я до сих пор часто замечаю, что у него влажная одежда и влажные волосы, только он долго не объяснял, почему.       Это было жестоко с его стороны, не дать нам прорыдаться в тот день: боль разрывала грудь на части, и мы ничего не могли с этим поделать.       С содроганием жду пятилетия. Что он сделает в тот день? — Придумаю что-нибудь! — раздалось за спиной.       Я вздрогнула. Ночь на дворе, и я одна; готовлю себе чай и планирую вскоре отправиться спать, а он кричит тут…       Я думала, он сегодня больше не придёт. В последний раз он был тут вечером; я нарочно его дёрнула, чтобы он послушал стихи о себе, которые довольно долго ждал; он нажаловался автору — той самой девушке, о которой я писала выше — на нас с Пифией; внимательно поглядел на меня и, убедившись, что я больше плакать пока не собираюсь, вновь отправился в Питер к подруге. И вот, он снова здесь…       Я обернулась. Ничего себе! В «спокойном» облике, в каком он и был весь день, он стоял в дверном проёме и смотрел на меня. Только с него пропал его белый лонгслив с черепом… Теперь Миша был раздет до пояса. Его тело блестело так, будто он вспотел, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, волосы были взъерошены, а в глазах сияли искры.       «В глазах как-будто чертята веселятся, — подумала я. — Чего это он такой возбуждённый? Гнался за ним кто-то?». — Ты чего здесь? — спросила я его. — Пифия уже спит, Игорян с ней, так что, я к тебе, — объяснил он. — А чего ты голый? — продолжила удивляться я; ощущая странное воздействие на себе: словно волны окутывают меня, концентрируясь вокруг головы, что погружает в некое подобие транса.       То, что происходило дальше, я помню хорошо, но будто размыто, словно смотрю через мутное стёклышко. — Всё-равно раздеваться, — он сделал несколько порывистых шагов по направлению ко мне, — у нас есть десять минут! Пока Боец не вернулся…       Он обхватил меня руками и крепко прижал к своей влажной, горячей груди. — Ты твёрдый! — я так обрадовалась, что даже подпрыгнула, ударившись макушкой о его подбородок. — Твёрдый, конечно я сейчас твёрдый… — он погладил мою голову, затем потёр свой подбородок и, подхватив меня под ягодицы, усадил на разделочный стол, встав между моих бёдер, — вот. Потрогай меня, — коснувшись уха горячим шёпотом, он прижал мои ладони к своей груди. Я ощутила влажную кожу. — Я живой, — опустил мои руки к животу и завёл их за спину, — я здесь! — Но ты же скоро исчезнешь… — я погладила его по гладкой щеке. — Но утром снова вернусь! И сейчас я здесь… Ну, обними меня… — говорил он, отрывисто целуя меня в шею, а затем тихо спросил: — Чувствуешь? Чувствуешь меня, малыш? — Да… — я снова прижалась к нему, крепко обхватив за шею. — Не будешь больше плакать? — он приподнял мою голову за подбородок и заглянул в глаза. — Буду… — Дурная, — он коротко поцеловал меня в губы. — Прямо сейчас буду… — Глупыш, — ещё один поцелуй.       Ну, а что я могу поделать, когда меня переполняют странные эмоции, создающие ком в горле размером с яблоко?       Слёзы сами собой потекли по щекам и я закрыла лицо руками, уткнувшись ему в плечо. — Ну чего ты? Я разобрать не могу, почему ты плачешь, — его голос звучал растерянно. — Что ж ты у меня сложная такая? Есть я — плачешь, нет меня — плачешь… И в чувствах твоих разобраться не получается…       Мне самой не разобраться, куда уж тебе! Комок эмоций не распутать, ничего не понятно… Счастье от того, что ты здесь; горе от того, что ты бестелый; радость, что могу прикасаться к тебе; грусть от того, что не всегда… А люди… Люди о тебе не знают. Тебя нет почти ни для кого… Все думают, что тебя больше нет, что ты исчез, что растворился, что твой образ живёт только в нашей памяти и сердцах… — Ты за всех страдать решила? — оборвал он поток моих мыслей. — Я не могу заявить о себе, ты это знаешь. Но ведь меня многие чувствуют…       Всё. Всё, нахрен, соберись, тряпка! Он пришёл на десять минут и ты тратишь их на вытьё, идиотка!.. С другой стороны, только ему я и могу поплакать в грудь… Даже если плачу по нему. Но хватит. Достаточно.       Я театрально дала себе пощёчину. Обычно эта игра помогает.       Фу, разнылась, как… Как баба… Примитивная.       Миша тихонько рассмеялся над моим жестом и мыслями. — Я специально пришёл к тебе таким, — он слегка стукнул себя кулаком в грудь, демонстрируя плотность тела, — обнять тебя, поцеловать… А ты тут плачешь. — Всё, — я вытерла лицо кухонным полотенцем и отложила его в сторону, — я всё.       Он снова крепко обнял меня, запустив руки под футболку: — Чувствуешь, какой я мокрый? — глухо проговорил он, прижимаясь губами к моей шее. — Это из-за тебя. Потому что плачешь весь день. — Все по тебе плачут, — я погладила его по волосам, — все тебя любят. Ты всем нужен. — Потому я и здесь, потому и прихожу к ним… — голос его зазвучал тихо, слегка хрипловато, будто сытый кот замурлыкал.       Прикрыв глаза от удовольствия, Горшок слабо улыбался — очень любит поглаживание по волосам, потому что кожа головы у него всегда была чувствительной, видимо, это и теперь отражается на его состоянии. — Поцелуй меня.       Я осторожно прикусила его нижнюю губу.       Интересно, если прикусить сильнее, кровь пойдёт? — Пойдёт. Красная, тёплая и солёная, — быстро прокомментировал он мои мысли, и снова продолжил поцелуй, начиная дышать чуть чаще.       «С зубами он целуется точно так же, как и без…» — отметила я.       Его горячие руки легли на мои бёдра и двинулись вверх; снова забрались под футболку, погладили спину и живот.       Значит все жидкости организма в этом его состоянии возникают тоже… Слюна — стоило обратить на это внимание ещё во время первого поцелуя, но было не до этого — ещё и кровь… — Сперма тоже, — невнятно добавил Миша, и коснулся ладонями моей груди.       Вот как! Что это за состояние у него? Физическое тело он потерял! Как он снова становится твёрдым? Что он для этого делает?.. — Освободи голову от мыслей и расслабься, — потребовал он, вновь ненадолго прервав поцелуй, — дохера много думаешь.       Футболка полетела на пол и его губы коснулись моих сосков.       Я прихватила его голову рукой, пропустив короткие пряди волос между пальцев. — Эта штука… — проговорил Миша, на мгновение прекращая ласку, — в твоём языке… — он про пирсинг. — Когда я смогу ощутить её здесь?.. — он коснулся своей ширинки.       О, чёрт! Что ты со мной делаешь?! Да хоть прямо сейчас! Хочешь? — Хочу!       Кусая его губы и посасывая язык, я быстро расстегнула ремень на его джинсах, оттянула резинку трусов и обхватила рукой твёрдый член.       Нет, нет, всё-таки в параллели это было не настолько явно, как сейчас! Или у него самого состояние было немного другое?       Нежная, слегка пульсирующая плоть в ладони ощущалась теперь куда более чётко, чем тогда, в автобусе.       Оборвав поцелуй громким чмоком, я пружинисто спрыгнула на пол и, опустившись на колени, резко приспустила его джинсы. Стоящий член пару раз качнулся и замер…       Сука! Звук вставляемого в замок ключа! Нет, только не сейчас!..       Миша быстро опустился на корточки, оперевшись одним коленом на пол, приподнял мой подбородок и посмотрел в глаза: — Вот теперь я тебя узнаю… — тихо сказал он, и чертята в его глазах запрыгали веселее, — ты всегда была именно такой… — Какой? — шёпотом переспросила я. — Горячей, — он быстро, глубоко меня поцеловал, вложив в этот короткий поцелуй всё, что хотел, но на что не хватило времени, — люблю тебя, — и резко метнулся в сторону, исчезнув за стеной.       Хлопнула входная дверь, зашуршала куртка. А я всё ещё стояла на коленях в одних трусах, подкусив нижнюю губу. Взлохмаченная, возбуждённая, с лихорадочным румянцем на щеках и нездоровым блеском в глазах. В воздухе витал запах секса, смешавшиеся ароматы двух горячих, возбуждённых тел.       Я поднялась и надела футболку. Слегка влажную, впитавшую в ткань горьковатый запах мужчины, что прижимал меня к своему мокрому торсу несколько минут назад… Буду спать сегодня в ней.