Иные

      Лежу, значит, я сегодня вечером на диване, никого не трогаю, бездумно ленту листаю.       Вдруг в комнату хозяйской походочкой вплывает «охуенный» Горшок, осматривается так, небрежно, вздыхает, будто обстановка за время его отсутствия должна была измениться; затем присаживается рядом и насмешливо на меня поглядывает. — Что? — спрашиваю. — Да думаю вот… — он окинул меня взглядом, заглянул в телефон и продолжил: — Чего лежишь просто так? Ничего полезного не делаешь?       Интересное кино! Борец за пользу во всём, чем бы человек не занимался, нашёлся! — Да лежу вот, думаю. Когда же явится главный возмутитель спокойствия со своими проповедями. — Я явился! — он широко улыбнулся. — Не поверишь, — я тоже улыбнулась, — я рада тебя видеть. — И я! — Вот и здорово. Посиди тут, рядом, послушай бред из новостной ленты… — Ну нет, — он качнул головой, — а писать кто будет? — А что писать-то? Я не знаю.       Я и правда не знаю, что писать. Даже не заходила сюда несколько дней. А смысл, если темы нет? — Как это темы нет? — возмутился Миша. — Тем полно! Мало я, что ли, рассказываю тебе всякого интересного? Мало мы с тобой… — Так, я в душ.       И я скрылась в ванной. Ну я, конечно, нашла от кого и где прятаться. Естественно он последовал за мной. Окинул взглядом стиральную машинку, вздохнул: — Накидала вещей, что и сесть некуда… — и уселся на невысокий стульчик, что стоит у меня возле ванны для всяких мелких предметов вроде плеера или чашки кофе.       Не любит он сквозь предметы проникать, и всё тут. Прошлым летом он всё время сбрасывал со стула, который выбрал своим местом на кухне, мой рюкзак; и только потом усаживался.       Недавно он объяснял:       «Ну вообще-то я не люблю себя бестелым ощущать. Мне нравится считать себя человеком со сверхумениями. Не есть — круто. Уметь видеть то, что другие не видят — тоже. Перемещаться по щелчку. Мысли чужие слышать. Это всё охуенно. Но вот летать там, сквозь стены ходить — я не люблю. Я вообще долго учился двигать предметы всякие. А ещё — это реально не очень приятно, когда что-то насквозь проходит. Это же тоже тело. Не физическое, но тело. И ощущение, что внутри кто-то копается — неприятное. Но я разрешал некоторым, кому интересно было».       Я взглянула на него и невольно рассмеялась: — Это слишком низкий для тебя стул, у тебя колени почти на уровне шеи. — С тобой и на полу сидеть привыкнешь, — проворчал он, и положил руки на бортик, а на них — голову.       Я присела, подтянув колени к груди. Смотреть сейчас будет, как всегда. Откуда только в человеке столько наглости! — Убери коленки, задолбала. — Иди нахрен, мне холодно, — я подтянула колени ещё выше, к подбородку. — Ну правильно, конечно холодно, хочу чтоб соски торчали… — Так это из-за тебя! — Ну конечно, — он рассмеялся. — Вот почему, почему ты такой?! Ты, как подросток! — Считай, что я и есть подросток, — он пожал плечами, — я же тебе объяснял, почему я давлю на сексуальную сторону наших отношений.       Да, он объяснял. Сказал, что секс никогда не стоял во главе наших отношений, что этот процесс был приятным дополнением и, так называемым, утверждением наших чувств. Но он, мол, к этому привык и теперь, когда секса нет, остаётся пробел, некая незаполненность сосуда, и потому он и пытается эту часть поскорее заполнить. — Недавно ты готова была сделать мне минет, — напомнил Миха.       Я вспыхнула: — Я себя не контролировала в силу переизбытка эмоций. — Вот я и хочу, чтобы ты перестала себя контролировать со мной. Как тогда. — Забудь об этом. — Ммм, такое нескоро забудется, — он улыбнулся. — Слууушай… — меня осенило, — так значит, я могла у тебя отсосать?! — Кошенька, милая, — он улыбнулся шире, — это — хоть сейчас! — Да я не об этом, — я отмахнулась, — минет — это ведь вид орального секса. — Спасибо, что просветила, а то ж я не знал, — фыркнул он. — Нет, я не об этом! Вид секса, понимаешь? И тебе было не нужно согласие! — Ааа, ты об этом… — он вздохнул, — тут никакого согласия не нужно. Ну, я имею ввиду, официального типа, понимаешь, да? Тут можно и спонтанно. А вот на полноценное… ммм… соитие. Ну, на классический секс надо получать согласие. — Почему так? — Ой, не трахай мне мозги, — он слегка поморщился. — Потому что полноценный обмен энергией, потому что единение душ, да много почему! — Ладно.       Он молча наблюдал за мной минут десять и, когда я выключила воду, сказал: — Сейчас пойдёшь писать. — Почему ты так на этом настаиваешь? — спросила я, заворачиваясь в полотенце. — Какая тебе разница, пишу я или нет? — А вот надо мне, — Миша поднялся и повернулся к двери, — хочу я так!       Ладно. Вот, сижу на стуле. Смотрю в раскрытый черновик. И что писать? — Ну, напиши, что ночью было, — подсказал Горшок. — Нет, надоело об этом. Сколько можно? — Это же этот… Как его… Гет! А гет — это что? Это трахач и всё с ним связанное, правильно? — Нет, пупсик, гет — это история о романтических отношениях между мужчиной и женщиной. А вот то, что ты сказал — это рейтинг. Есть G, PG-13, R, NC-17, NC-21… — Намутили, блин, — проворчал он. — Так ты, значит, романтику тут описывать должна? Тогда странно, что ты хоть страницу написала!       О романтике он тоже говорил:       «Я вообще не романтик. Ну, в общепринятом смысле. Никогда таким не был. Тяжело мне это всё выражать… хуй знает, наверное, я сухарь. Вот не могу, не переношу я это. Внутри, меня там разрывать от чувств может. Могу, вот, смотреть на любимую и понимать, что щас бы обнял — и кости захрустели бы. Что вот сожрал бы её прям! А, сука, говорить вот это все: «люблю-ля-ля-три рубля», всё такое — ну противно, пиздец. Блевать розовым сиропом хочется. А бабы, как назло, вот этого сиропа и хотят. Цветочки там, конфетки, поцелуйчики… Но это ещё ладно, но, сука, слова, ёбаные слова, которые мне произнести — как, сука, нож в глотку сунуть…».       Вот потому-то он и «включает» неандертала, когда пытается говорить о чувствах. Да и не только о чувствах. О своей речи он, кстати, тоже высказывался:       «Вот вы ржёте надо мной из-за этого, а чё я поделать могу? Сам знаю, что часто, как придурок разговариваю… В голове, знаешь, ебать, как красиво звучит, а рот открою — пиздец, реально, обезьяна как будто. Вот если что-то умное там рассказываю, могу волну поймать какую-то и прямо красиво говорить. Ну там, философию какую толкать, о жизни там рассуждать. Но сука! Вот чувства выразить — робот нахуй. Бип-бип, сука. А ещё херово, когда эмоций дохера, а словами выразить их не можешь. Причём, и не можешь именно потому, что просто переполняют эмоции! Аж бесит. Внутри разрывает просто на части, а выразить не могу. В музыку вылить — могу! А в слова… И главное, не тупой же! А говорю, как урюк какой-то… Это от наркоты, детка. Да, да. Я путался так из-за наркоты. Там понимаешь, какая тема… Эта хуйня так на мозги действует: мыслей дохуя в голове, но, пока ты отвечаешь на что-то, одна мысль, которую как раз преобразуешь в слова, она как будто гаснет, её вытесняет другая, третья, пятая, двадцатая… И всё это за считанные секунды, пока связующее «эээ» говоришь. И получается, что начинаешь «за здравие», а заканчиваешь «за упокой». Или ещё круче: когда половину предложения я, там, допустим, о планах на будущее говорил, а вторую — про Билана там какого-нибудь, злобно так. Это потому что в голове, за секунду, я уже логически перешёл к этому ебаному Билану, и психануть успел и взбеситься. А вот переход этот озвучить забыл. Вот, блять, и разбирайте, чё я там хотел сказать.       Бывало ещё такое: вопрос зададут, я на него, вроде и ответил — они со следующим лезут. А я-то ещё о первом думаю! Формулирую там, всё такое. Ну и скажу быстро что-нибудь в ответ на второй и, не закончив, продолжаю отвечать на первый, хотя ждут от меня уже ответ на второй! Вот и звучали мои ответы по-идиотски. Хуже только, когда мысли в слова преобразовать не получается. Подбираешь, подбираешь нужные слова, а они не подходят, блин! Вот и приходится стоять и грозно по сторонам смотреть, как-будто там эти слова нужные найдёшь. По итогу уже рукой махнёшь и хуйню какую-нибудь скажешь… Это необратимые последствия, конечно. Но вот, когда я был чист, я тогда более-менее внятно говорил. Народ прям удивлялся, типа, хуясе, Горшок выдал!.. А когда «ставился», когда не очищался, тогда тупил, как мудак какой-то… Не любил я эту тему, конечно. И сейчас не люблю. А не отмыться теперь. Было же? Было. Не говорить об этом — тупо. Вообще, это, в какой-то степени оправдание. Да, оправдание. Мне нужно хотя бы перед собой оправдаться: да, наркот! Наркот, но не дебил. А говорю, как дебил, потому что наркот… Меня всегда так бесило, когда меня принимали за тупого ублюдка, который как-будто с буквами не знаком. Перед всеми этими суками-репортерами, иногда и по приколу было агрессивного уебня играть. Типа: хотите меня таким видеть? Пожалуйста! Гррр, все на колени, я демон!.. Но хуже другие. Были ведь и такие, с которыми, ну там, на передаче какой, например, сидишь, тихий, спокойный, нормально разговариваешь… а эти суки на тебя до того надменно, снисходительно смотрят, как будто дурачок местный пришёл! Некоторые ещё и стебать пытались. Вот это меня злило. Тогда я умничать начинал. Нарочно, чтоб они там все охуели нахуй! Я книг прочитал больше, чем они в своей жизни видели! У меня знаний — больше, чем они могли бы получить в принципе! И эти вот урюки смотрели на меня, как на идиота!.. Хватало, конечно, и хороших журналистов… Знаешь, вот таких, которым на вопросы одно удовольствие отвечать. И интервью заканчивать не хочется — такие люди замечательные… Вот такая тема, в общем…», — это он рассказал буквально вчера. Смотрел куда-то мимо меня, немигающим взглядом, и выливал поток самосознания.       Очень он, в последнее время, разговорчивый стал… — Всегда таким был, — отвлекает от мыслей, — просто прежде ты меня плохо слышала. Какой был смысл распинаться? А мне многое хотелось сказать.       Теперь он, видимо, навёрстывает упущенное. К сожалению, не все его монологи я могу написать здесь. Много всего слишком личного. Это всё-таки сайт, который может «слететь»… Мне кажется, тут тоже надо быть осторожной.       Недавно я просто умирала от жара, исходящего от него, пока он рассказывал мне о своих личных проблемах. Он говорил без остановки целый час, выливая на меня потоки своих переживаний, а я молчала, шокированно глядя на него.       Закончил он ту свою речь темой о наркотиках: — …Если б я только знал, чем это всё обернётся, никогда бы геру не попробовал! Хорошо же всё было: ну план курили, пластилин, ну ЛСД, там, ещё ладно… и заебись! Так пиздато было! Нахуя я в это говно влез, всю жизнь себе сломал… — и он прикрыл лицо ладонями, и просидел так с минуту.       Я смотрела на него и не знала что делать. Что сказать? Не было у меня слов поддержки. А обнять его в тот момент я могла только энергетически. — Обожжёшься, — проговорил он тогда в ладони, прервав мои терзания. — Всё нормально. Выговорился.       Он-то выговорился… А мне этот кошмар предстоит носить в себе.

***

— А кому ещё я мог бы это рассказать? — удивлённо глядит на меня. — Ты ж мой друг. — Спасибо. Ты прежде никому этого не рассказывал?       Миша качает головой: — Нет. Нельзя было. Ну, я всегда должен был быть мужиком, понимаешь? И справляться со своими проблемами самостоятельно. Да и есть такие проблемы, о которых и нельзя рассказывать. — Я вижу, как ты справился… Сидишь теперь тут… Бестелый. — Но я пытался, — пожимает плечами, — как умел.       Я запахиваю на груди полотенце потуже, сажусь на стуле по-турецки и внимательно смотрю на Михаила. — Послушай… Может интервью? Откровенное!       Хмурится: — Сильно откровенное? — А ты это сам решай, — смотрю в экран телефона, решая, каким будет первый вопрос, — не захочешь — не ответишь. Или переведёшь тему, на удобную тебе. Ты всегда это ловко делал. — Это даааа, — улыбается, — ну давай. Спрашивай. Посмотрим, что ты за журналист. — Только учти, что я не подготовлена. Поехали. Ты часто чувствовал себя одиноким?       Его глаза удивлённо расширились:       «То есть, вариант: вообще себя таким не чувствовал — не предусмотрен?». — Нет. У тебя всё написано в глазах.       «Что ж, — пожимает плечами, — да, часто. Очень». — При том, что ты довольно редко бывал один, хотя бы учитывая твою профессию…       «Да нет, часто я один бывал, — снова пожимает плечами, — под конец — особенно часто. Но, знаешь, одиночество одолевающее среди толпы, хуже одиночества наедине с собой. Особенно остро я чувствовал это в детстве и… И под конец. В детстве спасался книгами. Придумал себе мир и жил в нём. Там, у меня, хорошо было. А потом, позже, появился компьютер… Игры — это замечательная вещь. Увлекательная». — Ты был счастлив, несмотря на своё одиночество?       «Бывал». — Ты жалеешь о той ссоре с Андреем Князевым? И да, я знаю, что тебя доставали подобными вопросами. Но за столько времени многое могло измениться.       «О самой размолвке не жалею. Так было нужно нам обоим. А вот о том, что всякой хуйни от обиды наговорил — очень жалею…». — Андрей знает, что ты здесь?       «Чувствует меня. Это приятно». — Что именно ты чувствовал во время выступлений? Мы вчера смотрели концерт… Мне стало любопытно, какие эмоции ты испытывал тогда.       «А сама считать не смогла? — хитро щурится. — Я кайфовал. По крайней мере во время того концерта точно. Чувствовал себя замечательно, публика была — охуенная. Мне тогда было просто заебись, понимаешь?». — То есть, ты не всегда кайфовал?       «Конечно же не всегда. Бывало, что публика… блин, как культурно сказать?!.. Оставляла желать лучшего. То есть, вот кучка ублюдков могла испортить впечатление о концерте в целом. Да, такое бывало. Бывало, что я себя плохо чувствовал… и потому тяжело приходилось». — Ширялся перед концертами?       «И такое бывало. Вообще я старался на гастролях не торчать. Но, понимаешь, иногда было надо. Потому что уже не ради кайфа, понимаешь, да, а чтоб просто не ломало, чтобы хотя бы выйти на сцену, понимаешь, да?.. Помню, скоро выходить… А я «поставиться» не могу. Вен не видать, ушли. И что вот делать? Агрессия кроет, ломает, готов был всех убить… Сорвался на музыкантах… Вообще не по делу…». — И что ты сделал?       «Так вышел. У меня выбора не было. А что оставалось? Плюнуть на то, что люди пришли концерт посмотреть? Это свинство. В член колоть? Это страшно. Ну, не сам укол делать страшно, а опуститься до этого страшно, понимаешь? Если бы я до этого дошёл, я бы себя вообще уважать перестал… это уже совсем края». — Почему ты снова и снова возвращался к наркотикам? Очищался и возвращался снова. Неужели не останавливали воспоминания того ада, который ты пережил?       «Останавливали. На какой-то период. Не хочу это признавать, но я безвольный человек, наверное». — Тебе просто нужна была помощь… Тебя нельзя было оставлять одного.       «Наверное, нельзя было. Но я же сам виноват». — Мне почему-то сложно тебя винить… Конечно, изначально твоя зависимость — полностью твоя вина! А потом… А потом — я не уверена. Ты безмолвно кричал о помощи, а тебе не помогли… Может я ошибаюсь, но…       «Это просто потому, что ты меня любишь», — улыбается. — Не хочу больше говорить, давай закончим…       «На такой мрачной ноте?». — Хорошо. Счастье. Что это слово значит? Конкретно для тебя.       «Ну ты завернула! — бросив на меня короткий взгляд, он стал смотреть в стол и потирать свой гладковыбритый подбородок. — Счастье — оно ведь редко бывает полноценным. Вышел на сцену — отхватил кусочек счастья. Поцеловал дочь — ещё кусочек. Посетило вдохновение — ещё один кусочек… К девушке своей смог прикоснуться… — улыбается, глядя мне в глаза, — понимаешь, да? Счастье состоит из радостных кусочков, которые обязательно, обязательно надо замечать и… И балдеть! Иначе так и проживёшь всю жизнь несчастным, в погоне за большим счастьем…». — Это хороший конец «интервью», — улыбаюсь. — Тогда сохраняй, — улыбается в ответ.