Иные

      «Всё страньше и страньше! Всё чудесатее и чудесатее! Всё любопытственнее и любопытственнее! Всё страннее и страннее!» — этими словами действительно можно легко описать то, что происходит в моей жизни в последнее время.       Не знаю точно, что будет содержать эта глава по итогу, но могу точно сказать, что хоть тема секса меня уже изрядно подзадолбала, именно с неё я, пожалуй, и начну.       Вечером, отправившись в душ, я уже не обратила внимания на последовавшего за мной Горшка.       Какой смысл пытаться его прогнать, если он в любом случае не уйдёт? А он, собственно, уже даже и не пытался скрыться обликом марева: вошёл в ванную и стал открыто за мной наблюдать. Когда же мне это окончательно надоело, я перевела взгляд и посмотрела на него в упор: ну вдруг смутится, хоть капельку! Не может же быть в человеке столько наглости!       Может. Умильно склонив голову набок, он сказал: — Ты только посмотри, какая ты красивая! — и указал вправо.       Я проследила за его движением руки и чуть было не завизжала: справа от меня был человек!       Через секунду я поняла, что этот человек — я. Мой муж изволил брить свой фейс не вылезая из ванны и для того принёс туда ещё одно зеркало, поставил его на бортик, прислонив к стене, и забыл унести; ну, а я, пока Миша не показал, даже не заметила его.       В общем, за эту секунду к одному бестелому человеку чуть было не добавился ещё один. Впрочем, вряд ли я стану живым духом после смерти: нет причин для этого.       Посмеявшись над моим испугом, Горшок продолжил меня расхваливать: — Посмотри, какая грудь красивая, какой животик…       Я посмотрела в зеркало. Хм, а вроде и правда ничего: пресс в тонусе, грудь налилась, это хорошо.       Обычно, когда он хвалит мою внешность, в моей голове возникает неконтролируемая мысль: «У тебя нет вкуса. Или же он извращённый», за это он обычно ругается, хотя и знает, что мысли такого характера не являются мессаджем ему; это просто обычная реакция и не более того.       В этот раз я смутилась и сказала: — Кар. — А? — не понял моей шутки Миха. — «Какие пёрышки, какой носок, и, верно, ангельским быть должен голосок», — процитировала я известную басню, и рассмеялась: — Просто интонация была похожа.       Горшок рассмеялся и, дождавшись, когда я закончу, последовал за мной на кухню; мой домашний питомец, увидев его, побежал следом.       Дурное животное очень часто бегает за Михой, пытается пригласить его в игру, нападая на ноги; всё время норовит обнюхать, а запаха не чует и потому смотрит на Горшка диким взглядом: «Мужик! Ты что такое?!».       Миха для него, в плане запахов, как Жан Батист Гренуй для человечества.       В общем-то, пушистику иногда перепадает игра со странным мужиком, которого видят не все, кто бывает в доме. Для обычных глаз это очень странное зрелище, и мне, бывает, говорят: — Ты посмотри, он как-будто с кем-то невидимым играет!       Ага, я даже вижу, с кем именно. Жаль, рассказать не могу, потому приходится врать, что мой питомец просто ёбнутый.       Погнавшись за Михой, он, как всегда, попытался его обнюхать, понял, что вновь наткнулся на странного непахучего мужика, что часто ходит по нашему дому, и, оставив его в покое, подошёл ко мне и принялся вылизывать мои ноги. Щекотно — кошмар.       Мишка сел напротив меня, стал ждать, когда я покурю и отправлюсь на боковую; а я, внимательно поглядев на него, решила попытаться хоть немного его смутить и, честно говоря, это, мне кажется, было заведомо рискованным мероприятием: — Мишка! А ты можешь так же, как мой пушистый друг, м?       Горшок бросил короткий взгляд на мои ноги и с улыбкой уточнил: — Прямо один в один? — Нет, лучше с элементами эротики, — интересно, как отреагирует? — Могу, — спокойно ответил он. — Прям щас? Давай ножки.       Я дымом подавилась. Провокация, как всегда, не удалась.       Честно говоря, я понятия не имею, зачем и на что я постоянно пытаюсь его спровоцировать; просто мне надо. Вот раздражает меня его непоколебимая уверенность в себе, полное спокойствие, когда речь заходит о сексуальной стороне наших отношений. Да и мести хочется — я постоянно с красными щеками от его слов и действий, а ему хоть бы что.       Он ухмыльнулся: — Ну? Давай сейчас? — А давай! — выпалила я, решив, что он просто берёт меня «на понт»; однако, на всякий случай, уточнила: — Только не надо плоть возвращать, не хочу, чтобы ты потом уходил «качаться».       Чёрт! Ну зачем я вообще этот разговор начала?! Лучше бы он вернул плоть и мы немного поцеловались… Хотя, муж дрыхнет в комнате… Если он нас поймает за такими делами, мне, мягко говоря, несдобровать…       Миша выразительно усмехнулся и бросил на меня снисходительный взгляд: — Лады. Я давно хочу зацеловать всё твоё тело, так что… — от этих его слов меня снова бросило в жар, а он, как всегда, не обращая внимания на то, как вспыхнули алым мои щёки, продолжил: — Раз не хочешь здесь, иди приляг. Я тебя в одно необычное место возьму. Там ты ещё не бывала со мной.       Любопытно, что за место? Какой-нибудь необычный дом? Лес? Пляж? Куда же он меня отведёт?       Стоило мне улечься поудобнее, как меня вырубило; хотя обычно я долго кручусь в постели и думы думаю.       Никуда Миша меня не вёл в прямом смысле, мы сразу оказались на улице рядом с каким-то автобусом. Он, как и всегда в параллели, держал меня за руку. Я взглянула на него: собственно, таким он и был в реале несколько минут назад. Молод, небрит, в каком-то стрёмном, растянутом вязаном свитере; а ведь снег кругом, так что на него даже смотреть холодно; но ему, конечно, плевать на мороз: его ладонь, как всегда, горяча. — Я в таком автобусе дохуя тыщ километров в своё время откатал, — сказал он, не отводя взгляда от тёмных окон автобуса, — часть жизни в дороге прошла. Давно хотел тебе показать всё это. Поднимайся.       «Хочу зацеловать всё тело… Автобус — самое подходящее место для этого дела!» — мрачно подумала я, войдя в тёмный салон, но тут же успокоилась: вряд ли он станет это делать здесь! Наверное, мы просто поговорим, посидим в обнимку, и всё.       Миша привёл меня в середину автобуса, пройдя мимо заполненных людьми мест. — Иди к окошку, — сказал он, указав на один из рядов.       Я послушно устроилась у окна, Горшок плюхнулся рядом, уселся в свободную позу, откинувшись на спинку кресла, взглянул куда-то вперёд, в сторону водителя, и автобус тронулся.       Да, он наверняка не станет воплощать задуманное прямо здесь, так что, я полностью расслабилась и с любопытством посмотрела в окно:       С чёрного неба валит снег огромными хлопьями, по краям трассы проносятся деревья да заснеженные поля. Красиво. Одиноко он себя чувствовал, наверное, когда смотрел в окно, в то время как все друзья спали, по пути в очередной город, где их ждали фанаты. Романтичные виды за окном нагоняют тоску… — Только, когда сидишь один, — заявил Горшок, — к тому же, это ведь приятная тоска, не всегда же веселиться да радоваться. Иногда и погрустить надо, о жизни подумать, о светлом и вечном, о тёмном и мимолётном, — он улыбнулся. — Такие настроения вдохновляют. — А куда мы едем? Куда ты меня везёшь? — Никуда. Просто едем и всё. В этом весь смысл: просто двигаться вперёд, и всё, — пожав плечами, он глянул в окно; наклонившись ко мне поближе, приобнял за плечи левой рукой и, как бы ненароком, положил правую на мою коленку.       Я потянула носом. Пахнуло табаком, лёгким запахом пива и горьковатым ароматом его тела. Удивительно! Почему мне раньше не приходило в голову понюхать его, когда мы гуляли по мирам?! — Но это параллель, да? — уточнила я. Он кивнул, и я продолжила: — Что в этой параллели вообще делается? Что тут есть вообще? — Дороги, трассы, остановки, пейзажи красивые…       «Какая неинтересная параллель…». — Это один из путей из одной параллели в другую, — вздохнул Миша, продолжая смотреть в окно, — я могу быстро перемещаться туда, куда мне хочется, но почему бы нам не покататься-то?       Мы замолчали на некоторое время, продолжая глядеть в окно. Поле сменилось лесополосой. Я посмотрела, как голые деревья покачивают кривыми ветвями и скосила глаза на кисть его руки, что свободно лежала на моем плече.       Красивые у него руки. Широкие ладони, длинные пальцы, удлинённые ногтевые пластины с глубокими лунками. Про такие говорят — аристократическая рука.       Я раскрыла его ладонь и взглянула на линии. Линия жизни начинается вместе с линией ума, значит, щедрый, отзывчивый человек, готовый всегда прийти на помощь, последнюю рубаху снимет ради близких… это мы и так знаем. Так… Линия сердца, ну-ка… Заканчивается между указательным и средним пальцами. Добродушный, милый, обаятельный, чувства партнёра ценит больше, чем свои. Да что ж ты весь такой положительный?       До ужаса эмоционален — это мы тоже знаем… Линия ума загибается вниз ещё и разветвляется — творец и фантазёр. Ничего нового, блин, хоть бы что необычное узнать! — Хуйня это всё — хиромантия, — с улыбкой заявил Миша, отвлёкшись от созерцания зимнего пейзажа за окном. — Правда? — Нет, моё личное мнение. — Твоя ладонь говорит, что ты хороший, славный человек. — Может и не хуйня… — задумался он, продолжая улыбаться.       Я ещё раз бросила короткий взгляд на его руку и прижалась губами к внутренней стороне его запястья, туда, где под светлой кожей пульсировала голубая венка. — Чего это ты? — удивился он, резко дёрнувшись в сторону, словно обжёгшись.       Я посмотрела на него. Надо же! Кто бы мог подумать, что его смутит именно это? — Просто захотелось, — ответила я, и решив, что настало время выяснить, что вообще происходит, спросила: — Мне, как Иной, это место может дать что-то необходимое, как те миры, в которые ты водил меня? — Да ничего, — он пожал плечами, и посмотрел на меня, — не всё же мне тебя водить только по необходимости! Можно же просто покататься? — Можно, конечно, — я вновь перевела взгляд в окно. — Слушай, а вот тогда, когда ты меня нёс куда-то на руках, это тоже была параллель, а не простой сон? — Когда это?       Это я вспомнила странный давнишний сон, приснившийся в то время, когда Мишка показывался ещё только в периферии.       Когда на утро я рассказала Пифии о том, что той ночью Горшок уносил меня в закат на руках, она была меня готова съесть за то, что я ему это позволила. Мы ведь ещё не знали, что он живой дух, а за покойниками ходить в сновидениях ни в коем случае нельзя.       «Ну это же Михаил! Я ведь, пребывая там, не знала, что это сон. Я ему доверяю почему-то», — оправдывалась я; но Пифия всё-равно ругалась и говорила:       «Только попробуй умереть, я тебя и оттуда вытащу!». — Ну, когда мы потом ещё упали и я проснулась с повреждённой кожей там, где я её повредила во сне… — напомнила я ему.       Да, в том сне мы упали на тротуар и я свезла кожу на руке. Мишка подул на ранку, как ребёнку; а проснулась я ровно с таким повреждением, какое получила там, на асфальте. — Да, то была параллель, — ответил он. — А куда ты меня нёс? — тихо спросила я, продолжая меланхолично наблюдать сменяющие друг друга виды за окном. — Потрахаться нёс, — он тихо рассмеялся. — Прекрати, я серьёзно! — Ну просто хотел тебя потаскать на руках. Всё, хватит грустить, выруби свою эмпатию! — Эмпатия помогает мне чувствовать твои эмоции, — напомнила я. — Да, только ты, дурила, сейчас чувствуешь то, что я чувствовал когда-то, а не в данный момент. Иди сюда.       Он стащил с меня ботинки, повернул к себе лицом, перекинув мои ноги через свои бёдра; и, слегка привалившись на бок, наклонился ко мне.       Я уткнулась лицом в его грудь, слишком явно почувствовав кожей грубую ткань его свитера; и вдохнула его резкий, чертовски приятный запах тела. Охренеть! Всё так же явно, как в реале! — Нам просто прежде в параллели не до этого было, — проговорил Миша куда-то мне в макушку, — а вообще, параллель, она всегда такая… реальная. Привыкай, — он наклонил голову и коснулся губами моего уха, затем шеи. Я тихо рассмеялась и он недовольно посмотрел на меня. — Ну ты бородой щекочешься, — попыталась я оправдаться, — смешно же… — То я тебе колючий, то я тебе щекотный… — он выправил мой свитер из-за пояса юбки, запустив под него ладонь, коснулся моей спины и медленно повёл рукой вверх, — хватит ржать, поцелуй меня.       Обхватив губами его язык, во время поцелуя, я ощутила горьковатый пивной привкус. — Когда ты успел прибухнуть? — удивилась я. — Ты же весь вечер со мной был… Да и странно так, вкусы здесь чувствовать. — Боец мне пива налил… и на подоконник… поставил, — объяснил Горшок, прерываясь на короткие поцелуи, — что мне… смотреть на это пиво, что ли? — Мне странно ощущать здесь вкус того… — он снова поцеловал меня, но я отстранилась, чтобы договорить, — что ты выпил в реале… Как это… — Коша, заткнись, пожалуйста, — перебил он меня. — Я тебе потом всё расскажу, только заткнись и молча поцелуй меня.       Ладонь его правой руки, что всё это время поглаживала мою спину, скользнула под лифчик и ловко переместилась вперёд, накрыв собой грудь.       Я непроизвольно дёрнулась, как всегда вздрагиваю в такие моменты в реале, он привычно слегка сжал пальцы, обхватывающие сосок; таким образом он даёт понять, мол, ты никуда не денешься, не рыпайся, а лучше расслабься.       Как и всегда, меня одолело чувство вины:       «Ну и шлюха же ты, женщина! Как ты можешь?!.. А вообще, стоп! Это же сон, да? Ну, почти сон! Я же не в реале, значит, сон!.. Или нет…». — Сон, сон, это сон, — быстро сказал Миша, оторвавшись от моих губ. — Ну, почти!       Сон — это хорошо. Во сне можно делать всё, что угодно; поэтому я решила, что ничего страшного не случится, если я его приласкаю, и попыталась приподнять его свитер. Запуталась в нём: длинный какой-то, неудобный! Но всё-таки, в итоге, приподняла, выправила из-за пояса штанов футболку и, коснувшись его боков, двинула руку к животу, а затем к груди.       Горшок отстранился от меня, поглядел по сторонам и вновь поцеловал.       Чего это с ним? — Ты же не любишь целоваться, — напомнила я, и одновременно с этой репликой послышался звук звякнувшей пряжки на ремне. — Бессмысленно сосаться я не люблю, — уточнил он, быстро расстегнул ширинку, — поэтому, давай, потрогай его… — и опять запустил руки ко мне под свитер, стянув лифчик пониже, освобождая грудь.       Я в шоке смотрела на него. К такому жизнь меня точно не готовила. Что-то я даже не осознавала прежде, насколько неловко себя почувствую, когда настанет этот момент. Да я вовсе не думала о том, что этот момент когда-то настанет!!! Ну не готова я видеть его член, вот честно! — А ты и не смотри на него, — его правая рука скользнула по моему бедру прямо под юбку, — ты потрогай.       Да какого чёрта я вообще перед ним так робею?! Как он вообще столько времени терпит эти мои закидоны?! Всё! Это же сон! Ну почти…       Мои руки, до этого момента поглаживавшие его грудь, осторожно двинулись вниз.       Господи, как же жарко…       Миша, чувствуя моё волнение, терпеливо ждал, продолжая щекотно целовать мою шею.       Так. Живот. Чёрт, и хочется, и колется…       Его рука, там, под юбкой, нежно поглаживала заднюю сторону моих бёдер, постепенно поднимаясь всё выше.       Так… это пупок. Всё, ниже не могу… Блин, а ниже и не надо! Тыльная сторона ладони почувствовала, как её кожи коснулось что-то нежное. Ну, ясно, что именно…       Господи, что ж меня так трясёт-то… — Давай, — шепнул Миха в ухо. — Если тебе его в руку не вложить, ты к нему и не прикоснёшься?       Прикоснуться я, наверное, могу…       Кончиком указательного пальца я осторожно провела вниз от головки до основания. — Охуеть, она прикоснулась! Щас небо на землю ёбнется, — захехекал Горшок, и я отдёрнула руку. — Э, погоди, я же шучу!.. Ну прости, малыш…       О, что я вижу! Виноватый взгляд! Поверить не могу! — Давай, верни руки, ну чего ты, как маленькая? Я же не прошу сейчас большего. Просто ласки хочу.       Думаешь, мне не стрёмно тебя динамить? Я, блин, несу ответственность за чувства мужа; если бы не он, я бы с тебя сутки не слезала. Нельзя причинять боль тем, кто любит… — Я тоже люблю.       Чёрт! Почему всё всегда так сложно?! — Всё просто. Ты же хочешь, я знаю, — он взял мою руку в свою и обхватил свой член поверх моих пальцев, слегка сжав их, — это даже не в реале происходит, успокойся! — Ух ты, толстенький такой… — Он охуенный, — Миха рассмеялся.       Ох… ну, что сделано, то сделано. Сейчас проверим твою охуенность.       Моя рука двинулась вверх. Ага, толстенький. И довольно длинный. Больше среднего размера, определённо. Интересно, сколько сантиметров… Ну так, просто любопытно. — Много лет не мерил, не знаю, — его дыхание явно стало тяжелее.       Так. Чуть-чуть изогнут влево… ну да, он же правша, хе-хе… Резко очерченный край головки, ага… Головка чуть вытянута вверх, симпатично, наверное, выглядит… — Хватит его изучать, потрогай просто, и всё, — тихо сказал Миша. — Ну интересно же, что там у тебя…       Он снова поглядел по сторонам, а потом сказал: — Тогда просто посмотри, — и приподнял свитер повыше.       Твою мать! Ну зачем?! Сказано же было, не могу я на это смотреть!..       Хм, и правда симпатичный… Тёмно-розовенький такой… — «Розовенький», блять… — передразнил он, снова наклонившись ко мне, — всё? Не трясёшься больше? — Ну… так, — неуверенно пожав плечами, ответила я.       Миша взглянул в окно и недовольно прицокнул языком: — Блять… время… — Что? — Ничего, — быстро ответил он, видимо, понимая, что за его ответом может последовать много вопросов; и вновь запустил руку под юбку, — я ж тебе обещал кое-что.       А? Что он обещал? Я ничерта не помню, всё за этими делами из головы вылетело! — Я напомню, — невнятно проговорил он, присосавшись губами к моей шее; тем временем прихватив пальцами край чулка и потащив его с меня.       Не знаю, что меня больше удивило: его действие или то, что на мне были чулки — я много лет их не ношу, потому как люблю мини-юбки, а под них чулки не носят.       Миша стащил с меня эту непривычную мне деталь женского гардероба и отбросил в сторону, благо там никто не сидел; возмутиться он мне не позволил, а я, конечно же, собиралась возмутиться за такие дела, но он зашептал, щекоча щетиной ухо: — Тихо! Ща всю мазу испортишь, тихо… — и заткнул мне рот поцелуем.       Повёл ладошкой по моей ноге от ступни вверх, под юбку, по бедру, до самых трусов. Оттуда обратно. Медленно, нежно.       Я с лёгким удивлением смотрела на него, а он, прервав поцелуй, следил за движением своей руки, слегка подкусив нижнюю губу.       Когда его ладонь достигла ступни, он повернулся ко мне: — Я же говорил, что я тебя всю зацеловать хочу…       Наклонился и коснулся губами моего бедра, медленно, непрерывно повёл ими к колену.       Я смутилась. Это слишком. Не тот уровень отношений, чтобы это допустить. Я слегка прихватила его голову, остановив его чуть ниже колена; вдохнула, чтобы объяснить свой жест, и…       И пришла в себя, стоящей на своей кровати, тяжело дыша. Бешеное сердцебиение стучало в ушах, а я стояла и обалдело обводила взглядом озарённую утренним светом комнату.       Чёртов звонок на мобильный вырвал меня из параллельного мира! Ненавижу это, просто ненавижу!       Если Миша не успевает отвести меня обратно, до того, как что-то меня побеспокоит; пробуждение всякий раз становится для меня серьёзным стрессом. Я каждый раз непроизвольно вскакиваю на ноги, сердце выпрыгивает из груди и тело мелко потряхивает минут пятнадцать.       Чёртов телефон! Я сбросила вызов и вновь попыталась вернуться туда, откуда меня так грубо вырвали.       Нет, никак… Я всего только пару раз сама заходила в параллель, и то — случайно. Без Миши не получается; да и сердцебиение до сих пор не восстановилось, тело подрагивает.       Разозлившись ещё сильнее, я отправилась в ванную. Блин! Я хотела побыть с ним ещё немного, там, в том автобусе, ощущая его прикосновения!       А это ещё что такое?! Свежайший засос внизу шеи размером с пятак! — Извини, я случайно.       Я резко развернулась. Горшок стоял у меня за спиной, облокотившись на стиральную машинку. — И как это, интересно мне узнать, ты умудрился поставить мне засос во сне?       Опять ближайшие две недели придётся тесно дружить с тональником! — Ну, это ж не совсем сон, — он виновато улыбнулся. — А что это? — спросила я, выдавливая пасту на зубную щётку. — Ты обещал рассказать мне всё. — Давай как-нибудь потом, да? — Нет! Сейчас!       Известно, что он большой охотник поговорить; он же любую тему может поддержать, на всё у него есть своё мнение, причём обязательно именно оно исключительно правильное! Что же из него не вытянуть ничего о том, что со мной, что между нами происходит?! Спроси я этого всезнайку про анархию — его было бы не заткнуть по меньшей мере два часа! — Спроси, спроси меня про анархию! — он сделал ко мне шаг и обнял со спины.       Я сплюнула пену в раковину: — Нет! Расскажи мне всё, объясни! Как ты меня уводишь в параллель? Как её найти? Как вообще в неё выйти? Как возможно то, что целовал ты меня там, а засос у меня здесь?! Почему в тот раз я поранилась там, а повреждение у меня оказалось и здесь?! Прошу тебя, Горшочек, расскажи мне всё!       Он только утомлённо подкатил глаза и вышел из ванной.       Зараза! Я пошла за ним. — Ты ничего, совершенно ничего мне не хочешь рассказывать! Ты постоянно игнорируешь мои вопросы и уходишь! Ты можешь понять, что меня поражает, напрягает и шокирует всё, что творится?! — А что такого творится? — он присел на подоконник и, скрестив руки на груди, мрачно поглядел на меня из-под чёлки. — Как что?! Всё это! Ты, например! — Я?! — Да-да, ты! — я с грохотом поставила чайник. — Свалился на меня, как снег на голову — «люби меня, давай!» — таскаешь по мирам, засосы оставляешь и совершенно, совершенно ничего не хочешь объяснять! Ты вообще понимаешь, что всю информацию я узнаю случайно, и всякий раз эти случайности меня шокируют! Живёшь себе, живёшь — бац! — и к тебе является Горшок! Только привыкнешь к его присутствию — хрясь! — и оказывается, что он умеет плоть возвращать! Проходит время и оказывается, что он мой хранитель, а я вообще — Иная! А то, что мы «половины», которым больше пятиста лет — это вообще вишенка на торте моего охуевания!       Он спрыгнул с подоконника: — Ты должна сама знать ответы на многие вопросы, которые ты задаёшь! Я, блять, не виноват, что тебя заблокировали Высшие! Ты вообще понимаешь, как мне тяжело?! Я прихожу к своей «половине», а она, блять, меня не помнит! «Михаил Юрьевич», «вы», «если вас не затруднит», «сделайте одолжение»! — он стал передразнивать мои слова, которые я говорила ему в самом начале его появления в моей жизни. — Я охуел! А рассказать ей не могу, о том, кто я на самом деле!       Сколько экспрессии! Я присела на стул и осторожно спросила: — Почему не мог? — Потому что нельзя рассказывать «спящим» такие вещи! Мне бы таких пиздюлей за это дали! Я и так против правил попёр! Пошёл к Пифе и через неё тебе часть инфы слил! — он стал ходить по кухне, размахивая руками и возмущённо раскачиваясь. — И «открывать» мне тебя не давали, рано было. А потом, когда стало можно, я сам не захотел! Потому что, какой, нахуй, смысл? Ты всё-равно в блоке, ты всё-равно меня, скорее всего, не вспомнишь! Я так этого боялся! И так оно и вышло! Я хочу свою любимую, а она, блять, трясётся, как малолетка во время первого поцелуя, блять!       Ничего себе, у него накопилось! — Раньше такого не было. Я приходил и ты помнила меня; а теперь я, зная, что ты моя, должен, блять, пытаться начинать всё сначала! Должен заново влюблять тебя в себя! Знала бы ты, как меня бесит, что ты ничерта не помнишь! — Я же в этом не виновата? — Нет, — резко перестав кричать, вздохнул он и присел напротив. — Ты, как будто головой ударилась и амнезию заработала. И мне нельзя вываливать на тебя всё, что я знаю — ты же и не поверишь в большую часть информации. Я пытался действовать грубо: водил тебя в параллели и там многое рассказывал; и что? И нихуя! На утро ты нихуя не помнишь! Мне надо действовать аккуратно, мне надо, чтобы ты сама потихоньку вспоминала. А там, может, и разблокируют. — А могут и не разблокировать? — Могут, — он на секунду опустил глаза, но снова поднял на меня горящий взгляд. — Ты не парься; мы справимся. Просто принимай всё, как есть, верь мне, и всё. Постепенно у нас всё получится. Надо просто подождать. — Ненавижу чего-то ждать… — проговорила я, прикурив сигарету. — Я ещё сильнее ненавижу ждать. Но надо. Пойду, «качнусь», — он поднялся. — Миша, слушай… — осторожно начала я, — может, хотя бы про параллели ты мне всё-таки расскажешь?       Он вздохнул: — Ладно, расскажу, когда вернусь. Не скучай, — он, обжёгши, чмокнул меня в губы, и без того горящие от его щетины, и вышел из кухни.