Твоё имя

Элая одолевало премерзкое чувство дежавю — однажды он тоже сидел вот так, на скучной лекции, тыкая щеку колпачком ручки и считая минуты до перерыва. Ещё немного, и он проделает в своей щеке дыру, блондин был свято уверен в этом. Правда, если ранее основной эмоцией, сопровождающей сие нехитрое действо, была скука, то теперь… а что, собственно, теперь? В голове мешанина и ни одной дельной мысли. Стоило ли упоминать, что сон минувшей ночью так и не изволил явиться к юноше, и он пролежал в кровати, ворочаясь с боку на бок и сбив простынь под собой в ком. Сейчас, когда с их последней с рыжим встречи миновала ночь и почти целый световой день, Элай пришёл к выводу, что случившееся между ними — не банальный порыв, подогретый томительным ожиданием или ещё чёрт знает чем. О порывах или быстро забывают, или клянут себя в неосмотрительности, давая обещание впредь быть умнее. А Элай ничего не забыл. Не обещал себе быть в следующий раз умнее. Его заботил всего один вопрос — дальше-то как быть? Каждый раз, когда блондин вспоминал то неловкое прикосновение к скрытым за маской губам Мантиса, ему хотелось удариться лбом о парту и отшвырнуть лежащие на ней учебники в сторону. Элай глубоко вздохнул от безысходности — наверно, получилось слишком громко, ибо сидящий впереди Дэвид глянул на близнеца через плечо, заинтересованно сведя брови в линию. Блондин качнул головой, одними губами произнеся «скучно», имея в виду монотонный голос лектора. Брат задумчиво прищурился и, пожав плечами, вернулся к своим учебникам. Не поверил, что ли? Впрочем, какая разница… поверил — не поверил, всё одно, легче Элаю не станет. Окончательно растеряв остатки сдержанности, юноша посмотрел в сторону ряда, где сидел рыжий. Огненная макушка склонилась над тетрадью, глаза, как всегда, близоруко прищурены, пишет что-то. В том, что Мантис чувствует его взгляд на себе, блондин отчего-то не сомневался. Также он понимал, что столь пристальное внимание доставляет определённый дискомфорт, но скорректировать свои действия не торопился. И не из вредности вовсе — просто потому, что ничего с собой сделать не мог. Вернее, не хотел. Это разные вещи. Молчи, терпи, не выдавай, сдерживай себя… да вся его жизнь — сплошные запреты, сколько можно? По коридорам стремительно разносится звенящая трель, знаменующая окончание учебного дня, и Элай под изумлённый взгляд Дэвида взлетел на ноги первым, одним движением сметя учебники в сумку. Ему не хотелось оставаться в аудиторию ни единой секундой дольше. Приближалось время ужина, но не это стало причиной спешки юноши. Аппетита он не чувствовал. Весь день. Он хотел скорее оказаться в своей комнате, чтобы остаться в одиночестве и взять передышку. Неизвестно, как это могло помочь ему, ведь конкретных шагов для разрешения имеющейся проблемы Элай не предпринимал. Блондин захлопнул за собой дверь, не озаботившись тем, что это было очень даже громко. Но вряд ли он кого-то побеспокоил — ещё не все студенты вернулись в общежитие. Элай едва успел снять форму и надеть более удобную одежду, как в дверь постучали. И кого черти принесли? Зарычав, юноша схватил с прикроватной тумбы ключ-карту. — Кто бы мог подумать, мой старший братец теперь — ходячий фонтан эмоций, — полушутя-полусерьёзно произнёс Дэвид, стоя в дверном проёме со скрещенными на груди руками. — Ты хочешь об этом поговорить? — Элай закатил глаза, но посторонился, пропуская близнеца в комнату. — Зачем говорить о том, что и без того очевидно? — Дэвид подошёл к кровати и уселся, положив лодыжку одной ноги на колено другой. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Вполне. Что-то не так? — Всё так. Разве что белее тебя только саван. — А, ну, это меняет дело. — Серьёзно, ты хоть ел сегодня? Я не видел тебя ни на завтраке, ни на обеде. — Дэйв, я тебя умоляю, мне хватает Оцелота, — вымученно вздохнул Элай. — Не начинай. — Я всего лишь констатирую факты. Не то чтобы я хотел играть в психолога, но… — Дэвид выдержал паузу, склонив голову набок. — Может, есть что-то, чем ты готов поделиться? Блондин напряжённо уставился на брата, ища подвох или скрытую насмешку в его словах, но ничего подобного не почувствовал. Похоже, Дэйв искренне предлагал помощь. — Поделиться, говоришь? — хмыкнул Элай и уселся по-турецки прямо на пол, напротив близнеца. — А спросить? — Можно и спросить. Как угодно. Элай похрустел костяшками пальцев, обдумывая — а что он хотел спросить? Вопросов к Дэвиду у него немало. Вдруг это каким-то образом поможет ему разобраться в себе? — Напряги память, — негромко произнёс блондин после недолгого молчания. — Твоё первое воспоминание — какое оно? — Ого, — Дэйв задумчиво потёр подбородок, соображая. — Если самое-самое первое, то… оно о тебе. Неудивительно, как мне кажется. — И что ты помнишь? — Просто тебя. Мелкого, злобного, сидишь на полу, примерно, как сейчас, и тебя отчитывает какая-то женщина. Примерным поведением ты не отличался. — Узнаю старину Элая, — саркастично фыркнул Элай. — Что за женщина? Может… — Наша мать? — закончил Дэвид, видя, что брат замялся. — Нет. Не она. Точно. Вероятнее, она была одной из наших учительниц или сиделок, которые приглядывали за нами. — А ты помнишь её? Еву. — Смутно. Даже та вредная тётка, которая дала тебе взбучку, и та мне больше запомнилась. Ну а ты? Помнишь её? — Я время от времени забываю, как её звали, — безрадостно усмехнулся блондин. — Что говорить о большем. — Хм, ну… — Дэвид взлохматил тёмные волосы. — И всё же, ты заговорил о ней. Тебя это тревожит? — Бывает, сначала я думаю, что да, но быстро понимаю, что это глупо. — Почему? — Потому что как можно сожалеть о чём-то, чего не знаешь? И не узнаешь никогда. — А конкретнее? — Изволь, — Элай упёрся локтями в колени. — Ответь честно, что ты чувствовал, когда видел нормальные, полные семьи? Там, где есть и мать, и отец, и дети могут назвать отца отцом, а мать — матерью, не опасаясь, что эти слова не будут чужими? Где родители заботятся о своих детях, — ядовито бросил он, — а не суют им в руки автоматы, едва те научатся ходить. — Понимаю, — Дэвид заметно помрачнел. — Да, это… не лучшие воспоминания из детства. — Вот-вот. Как ты научился жить с этим, мне известно. А тогда? О чём ты думал? — Я не думал. Я злился. Считал, что это несправедливо. Завидовал. — Ну а потом что случилось? Как ты пришёл к тому, что думаешь сейчас? — Я понял, что далеко на одной ненависти не уеду, что мне нужно что-то делать с собой. Я не смогу изменить случившееся, но могу изменить своё отношение к нему. — Что, просто подумал и изменился? — Не только моими силами, — Дэвид откинулся на отведённые назад руки. — Я попросил о помощи Оцелота. — Адам у нас ещё и мозгоправ? — иронично поинтересовался Элай. — Скорее, мозговышибатель, — брат поскрёб щеку. — Нет, со мной по его приглашению работали тренеры и специалисты по адаптации. — Странно, чего же тогда он не захотел меня адаптировать. — Он-то, может, и хотел, а ты — нет. Сравнение не самое позитивное, но это как с алкоголиками. Они зачастую не признают своих проблем, а чтобы человек бросил пить, он должен захотеть. Пока не захочет, любые уговоры и просьбы будут напрасными. — Да, ты прав, сравнение лестное. — Как есть. — Ладно, чёрт с ним, — Элай махнул рукой и потёр виски пальцами. — Скажи… — и замолчал. Дэвид спокойно смотрел на близнеца, ожидая продолжения и догадываясь, что тот затеял этот разговор не от скуки смертной. Он хочет что-то… понять? Когда они вообще в последний раз говорили об их матери? А о чувствах самого Элая? Ведь блондин, сколько его помнил Дэвид, слыл вечной тайной за замком о семи печатях. Больше делает, чем говорит. Больше скрывает, чем показывает. Поэтому младший из братьев хоть и приветствовал желание старшего наконец-то развязать язык, но в то же время пребывал в некоторой растерянности. Видеть Элая таким не похожим на себя — как минимум непривычно. Но виду подавать не стоит, пусть соберётся с мыслями. — Ты когда-нибудь был привязан к кому-то? — спросил Элай. — Чувствовал больше того, чем нам дозволено? Растерянность Дэвида начала перетекать в изумление. Элай неизменно считался эталоном скрытности, но сейчас он, сам того не ведая, выдавал себя с нутром. Ведь он говорит о ком-то конкретном, не так ли? Но излишнее любопытство лучше бы попридержать при себе и не особенно напирать с уточняющими вопросами. Вопросы задаёт Элай, значит, от Дэвида пока требуется только отвечать. — М-м… — Дэйв почесал затылок. — Хороший вопрос. — Не знаешь, что ответить? — блондин вытянул ноги вперёд, усаживаясь удобнее. — Да нет… нет. Попытаюсь как-нибудь оформить свои мысли. Ну, наверно… я в определённой мере привязан к тебе. К Джорджу. Вы всё-таки мои братья. — Несмотря на все трёпки, которые я устраивал вам обоим? Разбитый нос, рассечённая бровь и сломанное ребро ничего не меняют, хочешь сказать? — Я тоже не оставался в долгу, если помнишь. Парочка пальцев на руке у тебя до сих пор сгибаются хуже остальных. Ну или как ты в одиннадцать лет ходил с перемотанным плечом, потому что я его тебе выломал? — В двенадцать, — поправил Элай. — Ага, золотое времечко. Странно после этого слышать о какой бы то ни было привязанности. — Разве у меня есть кто-то ближе вас? — взгляд Дэвида стал не по-юношески жёстким. — От матери и отца — одно название. От нас требуют того, что мы умеем намного лучше всех этих намуштрованных солдатиков, но не хотим. Я видел, как ты сопротивлялся. Из нашей троицы ты один мог им возразить им. Казухире, Оцелоту… Боссу. И я понимал, почему ты зол. Потому что я тоже злился, но не мог заговорить с тобой об этом. — Почему нет? — Потому что для тебя это бы значило признать свою… — Слабость? — невесело хохотнул Элай, видя замешательство близнеца. — Боль. Слабость — не о тебе. Так я только бы ещё больше разозлил тебя, а мне и без того доставалось предостаточно. — Допустим, — блондин постарался скрыть, что его смутило признание брата. — Но ты сам не чувствовал себя из-за этого слабее? — С чего бы? То, что здесь, — Дэвид указал на свою голову, — одно из того немногого, до чего они не смогли добраться. А то, что ты говоришь и что думаешь — не всегда одно и то же. Сказать я мог всё, что угодно, лишь бы от меня отвязались с лекциями о свободном от лишних эмоций мозге. Но иногда мне кажется, что именно моя привязанность к тебе и Джорджу помогла мне пережить… это всё. — Думаешь, сейчас они не настолько пристально следят за нами? — Чёрт бы их знал. Как видишь, это меня не особо беспокоит. Хотя, учитывая наше происхождение, эти верховоды всегда будут проявлять повышенный интерес к нам, сколько бы нам ни исполнилось. Но интерес — одно, а контроль — другое. Контролировать нас вечно невозможно. Да и опасно, — улыбнулся Дэвид. — Возможно, ты прав. Но я всё равно не понимаю другого. — И чего же? — Почему именно мы должны были стать результатом идиотских экспериментов? Почему нельзя было позволить нам стать обычными людьми, которым не нужно оборачиваться на своё происхождение? Дэйв внимательно посмотрел на близнеца — и как будто не узнал его. Пусть это чувство длилось всего пару мгновений, но Дэвиду хватило. Сидящий перед ним человек выглядел, как Элай, говорил его голосом. Но риторика и мысли — совершенно не его. Кто или что смогло так повлиять на него, чтобы за те годы, что братья не виделись, блондин превратился в… господи, а в кого? Скажи кто Дэвиду ещё месяц назад, что однажды они будут сидеть друг напротив друга и разговаривать по душам, юноша бы рассмеялся в лицо этому выдумщику. Но, оказалось, ничего невозможного нет. А Элай? Да ни в кого он не превращался. Он всего-то… перестал прятаться. И Дэвиду пока что было непросто осознать это. Молодой человек вздохнул, встал с кровати и сел на пол рядом с блондином. — Я спрашиваю себя о том же каждый день, — Дэвид пожал плечами. — Ну, если кто-то хотел получить идеальных лабораторных крысок, то по этой части явный провал. Крыска со свободой воли может выбирать, что ей делать, а что — нет. Что и к кому бы ты ни чувствовал — это не дефект. Это то, что делает тебя тобой. Поэтому, — брат развёл руками, — вместо того, чтобы искать в себе причину, лучше бы сосредоточиться на своих эмоциях и их источниках, а заодно и определиться со своим отношением к ним. И к эмоциям, и к источникам. Вот разберёшься — и головной боли станет меньше. Почему я должен учить тебя таким вещам? — А ты поверишь, если я скажу, что ты первый, кто говорит мне о таких вещах? — Скорее всего, поверю, — Дэвид взлохматил волосы Элая и ловко вскочил на ноги. — Скоро ужин, тебе надо поесть, — он протянул блондину руку. — Не то чтобы мне очень хочется, но… — Элай ухватился за ладонь брата. — Давай без «но», ты бледен и страшен, как вся моя жизнь, — отбрил его Дэвид. — Иногда аппетит приходит во время еды. — Слушай, я ведь на семь минут старше. — Это не значит, что я не могу хамить тебе. Идём. *** Несколькими часами позже. Как бы ни противился Элай поначалу просьбе Дэвида составить ему компанию за ужином, совет брата всё-таки оказался дельным, блондину и впрямь полегчало после проглоченной тарелки картофеля с мясом и овощами. Как там говаривал великий Казухира? «В вашем возрасте — самый рост, щеглы». Что-то в сем изречении есть. По крайней мере, отступило головокружение, а желудок перестал выводить голодные рулады. А если бы в столь поздний час блондин видел десятый сон, а не таращился в потолок своей комнаты, было бы совсем шикарно. Но, увы, сейчас он лежал и таращился в потолок своей комнаты. Элай был признателен брату за то, что тот выслушал его, хотя и не обязан был. Дэвид предпочёл провести полчаса перед ужином с близнецом вместо того, чтобы немного отдохнуть после занудных лекций. Элай по пальцам мог пересчитать те моменты в своей жизни, когда кто-то поступался своими интересами ради него. Дэвид сказал, что всегда был к нему привязан — что ж, это… удивительно. И заставляет задуматься о многом. Но блондин также поневоле задумался и ещё кое о чём — а не слишком ли много он сказал Дэйву? Нет, он не жалел, просто… зная талант братца в разведывательном деле и его проницательность в целом… о чём бы он мог подумать, когда Элай спросил его о привязанностях? Или у него уже начинается паранойя? Не каждый день и не перед каждым человеком Элай мог бы так себя проявить. Если Дэвид подумает, что у него поехала крыша, то, в общем-то, будет недалёк от истины. Блондин перевернулся на живот и подложил под подбородок сцепленные ладони. Время — два двадцать четыре пополуночи, оранжевый свет настольной лампы озаряет стоящие на тумбе часы. В каком состоянии он будет к подъёму — одному дьяволу известно, и удастся ли заснуть вообще? Дэйв сказал — сосредоточиться на источниках своих эмоций, чтобы разобраться в себе самом… а источник захочет помочь в этом Элаю? Впрочем, что рассуждать, если за минувший день он не набрался смелости подойти к рыжему. Или, если не подходить, они друг другу кто или что, как связаны? Не родня — ни дальняя, ни близкая. Ну, уже хорошо, круг заключений сужается. Давние знакомые — до чего тошнотворная условность, так можно назвать чуть ли не каждого, с кем тебя сводила жизнь. Однако какая-никакая, но первая точка соприкосновения. Сослуживцы — ближе, чем давние знакомые, и более узкая категория. Друзья? О, хм… а друзья позволяют себе целоваться? Нет, конечно, есть дружеский поцелуй в щёку, ну а так, как было у них? — Я кретин, — простонал Элай, вжавшись лицом в покрывало. Неожиданно раздавшийся стук заставил юношу подпрыгнуть на кровати. Резко приподнявшись, Элай огляделся по сторонам. И не дверь стала объектом его внимания, хотя обычно стучат как раз-таки в дверь. Стучали по… окну? — Да быть того не может, — рыкнул Элай, опускаясь обратно на кровать. Скорее всего, от усталости уже мерещится всякое. Да, да, однозначно. Просто пора спать, пока не привиделось ещё что пострашнее. Но стук повторился. Блондин неверяще посмотрел на окно — точно, стучали по стеклу. И то был не скрежет ветвей, раскачанных ночным ветром — стук был ритмичным, частым. — Чтоб я провалился… — выдохнул юноша. Пятый этаж. Стук. Обычный человек сюда бы не забрался, а человек-паук существует только в комиксах. Тем не менее, Элай знал ещё одного человека, которому подобный трюк вполне мог оказаться по силам. Блондин подошёл к окну и отодвинул штору, встречаясь с голубыми глазами по ту сторону стекла. — Ты что тут делаешь? — шёпотом спросил Элай, открывая окно. — Давно неприятностей не было? Рыжий невозмутимо завис в воздухе, сложив на груди руки — у блондина невольно возникло чувство, будто Мантиса забавляет происходящее. Ну да… можно подумать, к Элаю каждую ночь являются неопознанные летающие субъекты и стучат в окно. Поди, вид у него сейчас - загляденье. — Давно, — безразлично ответил рыжий. — Я могу безнаказанно покидать свою комнату. — Я заметил, — проворчал блондин и открыл окно шире. — Может, зайдёшь? Вернее, влетишь. — М… нет. Я хотел спросить, раз ты не спишь… — Мантис потёр плечо — его характерный жест, когда он волнуется, Элай успел запомнить. — Не сплю, — Элай склонил набок голову, стараясь перехватить взгляд рыжего и до сих пор не веря, что он здесь. — Что ты хотел спросить? — Точнее, не спросить… показать. Если ты не против. — Я-то не против, — осторожно проговорил блондин. — Но, в отличие от тебя, я не могу незамеченным покинуть своё крыло. — Выходить надо не через дверь. — О… Правильно ли он понимал то, что творится? Половина третьего ночи, рыжий парит у него за окном, приглашая составить ему компанию — пока всё верно. И в этом даже ничего поразительного нет. Мантис больше не избегает его? А это куда занятнее… почему он передумал? — Хорошо, — Элай подошёл к шкафу, распахнул дверцы и вытащил с полки ветровку. — Далеко нужно идти? — Ближе, чем ты думаешь. Я не задержу тебя. — Едва ли время имеет какое-то значение, — блондин вернулся к окну и ловко запрыгнул на подоконник. — Веди. Я правильно всё делаю? Рыжий кивнул, и Элая подняло в воздух, чему он совсем не удивился. Удивиться пришлось секундой позже, когда он понял, что Мантис поднимает их наверх. — А я думал, тайное место находится пятью этажами ниже, — Элай посмотрел на рыжего. — Куда мы? — На крышу, — последовал короткий ответ. — Что там? — Увидишь. Блондин всё пытался сообразить — а что их может ждать на крыше? Как ни странно, крыша — единственное место, где ему не доводилось побывать за все годы обучения в академии, все ходы туда под замками. И вряд ли там могло быть что-то интересное, кроме выводов вентиляции и труб для сброса давления внутри отопительной системы. Но Мантис явно что-то знает и хочет этим поделиться. Наконец, подошвы кроссовок Элая коснулись уплотнённой асфальтовой крошки, а нос уловил горьковатый запах свежего битума. Похоже, крышу недавно ремонтировали. Блондин не стал отказывать себе в удовольствии как следует осмотреться. Да, те самые трубы и выводы — несколько цилиндров, возвышающихся над идеально ровной поверхностью крыши. Тёмно-серое асфальтовое полотно с чернеющими битумными полосами… и ничего больше. — Надеюсь, я не слишком тяжёлый? — нарушил Элай давящее молчание. — Я могу поднимать грузы весом в несколько тонн. Не слишком. Мантис подошёл к постаменту, из которого выходили две вентиляционные трубы, и сел. Блондин не придумал ничего лучше, как последовать его примеру, и сел рядом, на небольшом расстоянии. Кто знает, может, рыжий через себя перешагивает, находясь рядом с ним. Или… нет? Смысл ему тогда переносить их на крышу, где нет никого, кроме них? С какого вопроса будет правильно начать разговор, коль он не клеится? — Так ты… опять передумал? — Элай переплёл пальцы в замок. — Я бы не сказал, что я передумал. — Нет? Ты избегал меня. Разве это не значит… — Не значит. — Ладно, — блондин призвал на помощь всё имеющееся у него терпение. — Но ты пришёл ко мне. Привёл сюда. Глубоко за полночь, прошу заметить. — И? — И, очевидно, после продолжительной дискуссии с самим собой. Ты сомневался, нужна ли тебе эта встреча, учитывая тот факт, что наше общение давно вышло за рамки понятия «обычное». Это поведение человека, который больше не может ждать. Так чего больше не можешь ждать ты? — Я уже говорил, что ты задаёшь слишком много вопросов? — Говорил, не раз. И мои вопросы тебя раздражают, а вопросы могут раздражать в трёх случаях. Когда они чересчур глупые — первый. Когда они бестактны — второй. Когда они близко к теме, которой хотелось бы избежать — третий. Элай понимал, что ведёт себя довольно жёстко, но не мог остановиться. Он устал от беготни и недосказанности. А ещё он знал, что Мантис не уйдёт, не взирая на столь сильный напор своего визави. Потому что он тоже хочет положить конец своим метаниям. И… надо бы сбавить обороты. Блондин сосчитал про себя до десяти. — Мне стоит извиниться, — мягче добавил он. — За то, что я сделал в нашу последнюю встречу. — Да, это было… неожиданно. Но извинений я не ждал. — Не ждал или не ожидал? — Не ждал. Очередная внезапность за ночь. Как понять — не ждал? Не ждал равно не хотел, чтобы Элай извинялся? — Тогда чего ты ждал? — новая попытка прояснить ядро сюжета. — Прежде всего, что ты согласишься пойти со мной. — Ну, я здесь, — Элай обвёл руками окружающее их пространство, — сижу, говорю с тобой. — Вы с братом очень похожи, — внезапно сменил тему рыжий. Почему сменил? Он же не о Дэвиде поговорить хотел? Или боится перейти к сути? Ладно, как бы то ни было, блондин не станет торопить события. — Конечно, мы же близнецы, — подхватил он, усмехнувшись. — Я не об очевидном сходстве. Хорошо, что вы начали общаться. — Вам доводилось встречаться? — Пару раз. В столовой. Видел вас издалека. Ты же понимаешь, что мне необязательно разговаривать с человеком. — Хочешь сказать, что ты… — В его мозгах я не копался. Но я видел его твоими глазами. Ты весьма преуспел в выражении боли через показную ненависть… он же свою боль никогда не скрывал. И причина боли у вас общая. Так что объединяет вас не одна внешность. — Ты знаешь обо мне всё, верно? — Слишком громкое утверждение. Я знал то, что было актуально в момент нашей первой встречи. Но ты меняешься. Теперь я знаю то, что могу видеть и слышать. — Это немного нечестно, ты не находишь? — блондин развернулся и уселся на постамент полностью, вытянув длинные ноги. — Потому что я о тебе не знаю ровным счётом ничего. Элай ожидал, что рыжего смутит или разозлит этот вопрос — у того, кто молчит о себе и своём прошлом, наверняка есть веские причины, чтобы молчать. — Что-то ты всё-таки знаешь, — вопреки ожиданиям, Мантис оставался невозмутим. — Откуда тебе известно то милое прозвище, которым меня наградили в России? Оцелот? Проклятие, точно… когда Элай очнулся в комнате рыжего и имел неосторожность назвать юношу ненавистным ему именем, последний сильно разозлился. Он не промолвил тогда ни единого слова, но за него красноречивее любых слов высказался взгляд… полный гнева, боли. Юлить и придумывать отговорки не имеет смысла — лучше быть с Мантисом честным. Он это заслужил. — Оцелот, — подтвердил блондин. — Да, однажды я не удержался и спросил его о тебе. Много он не рассказал и попросил пообещать, что я не стану болтать. Ты — первый, кому я говорю об этом. — В таком случае, что ты хочешь услышать от меня? — Я хочу услышать твою историю от тебя, а не со стороны. Хочу, чтобы ты делился со мной. Если захочешь. Из-под маски послышался долгий вздох, рыжий вцепился пальцами в край постамента, словно для опоры перед рывком вперёд. Он не спешил отвечать, а Элай сидел неподвижно и безмолвно, ожидая продолжения их нестройной беседы. Даже ветер притих, будто опасаясь помешать молодым людям услышать друг друга. Если каких-то несколько минут назад сердце блондина отплясывало чечётку, то сейчас он был поразительно спокоен, как если бы их поздняя встреча и нескладный разговор на пустынной крыше значились самым естественным исходом охватившей их суматошной неопределённости. То, что рыжий наконец-то сидел рядом, усмиряло неусыпные и хаотично снующие мысли, помогая дышать полной грудью. — Я давно один. Элай весь обратился в слух, уловив три слова, произнесённых на грани слышимости. — И мне… почти нечего о себе рассказать, — голос рыжего сбивался. — Вся моя жизнь — смерть и лишения. Мало кому понравится такая сказочка на ночь. — Я не жду, что мне понравится, — покачал головой блондин. — Таких, как мы, сложно назвать баловнями судьбы, но ты и сам знаешь. Ты был в моей голове и знаешь, как я появился на свет. И для чего меня вывели. — Да, знаю. Скажи мне… ты уверен, что готов это услышать? Уверен, что не сбежишь? — Если бы я не был уверен, я бы здесь не сидел. Всё, что ты расскажешь, останется со мной до конца моих дней. — Верю, — Мантис опустил голову, спрятавшись за шторой волос. — Но не пожалей о своём решении. — Не пожалею. — Хорошо, — рыжий ослабил хватку на краю постамента и положил ладони на колени. — Я родился в Чехословакии, в небольшой деревне на севере страны. Моя мать умерла при родах, я долго не знал ни как она выглядела, ни её имени. Отец никогда не рассказывал о ней, не показывал её фотографии, запрещал мне даже упоминать её. Он пил, сильно… он и в трезвом состоянии поднимал на меня руку за любую, даже самую малейшую провинность. Но когда напивался, в ход шло всё, что он видел. Я боялся, что каждый новый день может стать для меня последним, молил смерть скорее забрать меня, избавить от этого ужаса… — Мантис прерывисто вздохнул. — Соседи всё видели и знали, но мало кто осмеливался заступиться за меня. Все боялись его, а у меня каждую новую неделю было развлечение — подсчитать, сколько синяков прибавилось на моём теле. Однажды отец в пьяном угаре избил меня до полусмерти, я ударился головой о край стола. Вряд ли в нём проснулись отцовские чувства — он всего лишь испугался за свою шкуру, что его могут засудить за убийство. Он отнёс меня к доктору в соседнюю деревню. Первое, что я помню, как пришёл в себя — я лежу на жёсткой койке, доктор перебинтовывает мне рёбра, а отец умывается крокодиловыми слезами и плетёт байку о том, как неосторожно отпустил меня гулять на берег реки с соседскими ребятами, и я упал с обрыва на камни. Но док оказался не дурак. Уверен, он учуял тот дивный запах застоявшегося перегара, которым разило от папаши каждый божий день. Через несколько дней он отпустил меня из сельской больницы домой, а в моей родной деревне пошли разговоры. Люди стали смелее, кто-то даже в открытую заступался за меня, и отца это так бесило… — Тот шрам на твоей щеке… отец, да? — Да. Этот шрам не единственный. Мои раны не успевали заживать, отец попросту не знал, на ком ещё выместить злобу. А я не понимал, что я сделал, в чём виноват, — рыжий на несколько секунд спрятал лицо в ладонях, собираясь с духом. — Я не всегда был таким. Не всегда знал, на что я способен. — То есть? — Элай изумлённо приподнял брови. — Я был самым обычным ребёнком. Слабым, забитым, запуганным родным отцом. Я ничего не знал о своей силе до того дня, когда отец попытался меня убить. — Что?! — Мне было одиннадцать. Он тогда пил больше двух недель без просыху. Мог напиться до невменяемости дома, оставался лежать там, где его срубило, от него разило, как от винной бочки. А мог уйти в ближайший кабак к таким же, как он, и не появляться два, три, четыре дня… сердобольные соседки подкармливали меня, носили пироги, кашу, варёную курятину. И вот папочка объявился среди ночи после очередного загула, с ноги вышиб дверь. Я проснулся, думал, у меня сердце из груди выпрыгнет. А он… зашёл ко мне в комнату, схватил меня за шею и припёр к стене. Я плакал, цеплялся за его руки, умолял отпустить меня, но он лишь сильнее сжимал мою шею. И в этот момент я понял — я умру прямо здесь и сейчас, никто не услышит моих криков, никто не придёт мне на помощь. А отец всё повторял: «Ты во всём виноват, ты убил её, надо было скормить тебя псам, едва тебя вытащили из её мёртвой утробы». — Господи… — А потом я почувствовал, что я весь… пылаю, — рыжий болезненно нахмурился. — Что… что-то просыпается во мне, рвётся на волю. Мне стало жарко, голову будто объяло огнём, меня разрывало на части, но это было совсем не больно. Я словно распадался на куски изнутри, но затем эти куски стягивало обратно, выстраивая что-то иное… а затем я услышал его. Отца. Он не произнёс ни слова, но я слышал его мысли. Я видел его изнутри, видел его душу. И… она была, как чёрная дыра. Столько ненависти, злобы, презрения… как озеро чёрной, липкой смолы. Он винил меня во всём, что с ним стало. Винил меня в смерти матери. Тогда я и увидел её впервые его глазами. Услышал, как он зовёт мать по имени, — Мантис провёл по своей ладони пальцем. — Худенькая, невысокая, рыжеволосая, такая хрупкая… она ждала моего рождения, но отец не разделял её желаний. Узнав, что мать беременна, он начал поднимать руку и на неё. Я увидел это в его воспоминаниях. Увидел… момент своего рождения. — Рыжий, если тебе тяжело это вспоминать… — Нет, я должен, — Мантис поднял ладонь в останавливающем жесте. — Отец в очередной раз напился — удивительно, не так ли? Он ударил мать, она упала, у неё начались схватки. Прежде времени. Отец сказал, что этот ребёнок не должен был родиться, и потом… не знаю, как, но я смог закричать, и отца вдруг отбросило от меня к стене. Я понял, что не стою — я застыл в воздухе, мне было страшно, но в то же время меня переполняла ярость. Никогда в жизни я не чувствовал такой жгучей, всепоглощающей злости, клянусь, она текла по венам вместо крови. Я просто захотел, чтобы он почувствовал, каково было все эти годы мне, что мы провели под одной крышей. Каково это — жить и каждый день ожидать смерти, как старого друга, который избавит тебя от всех бед и страха. Я поднял руку, как если бы мои пальцы сомкнулись вокруг его шеи, и он начал задыхаться, хотя я не касался его. Я понимал, что делаю, но не мог остановиться. И я держал его, держал… пока он не затих. Рыжий замолчал. Он сидел, согнув спину и глядя в безжизненный асфальт под собой. Столько лет он хранил в себе эту страшную тайну, которая разъедала его изнутри, подобно кислоте. Столько лет был один на один со своими демонами, являющимися к нему в самых страшных кошмарах под равнодушным ночным небом. И в самых смелых мечтах он не смел надеяться, что однажды найдётся хоть одна живая душа, которая по доброй воле согласится заглянуть в бездонный, тёмный омут его памяти, наполненный слезами и невысказанной болью. И что же в итоге? Элай сидел рядом с ним. Он выслушал исповедь рыжего. Он не убегал. Не смотрел глазами, полными дикого ужаса, не осуждал, не порицал, хотя он, несомненно, понял, что натворил Мантис. — Я чувствовал, что он мёртв, пусть и стоял в нескольких шагах от его тела, — безжизненным голосом продолжил рыжий. — Не понимал, как, но чувствовал… что со мной сталось потом — понятия не имею. Моя сила начала управлять мной, подсказывала, что я должен сделать. И я осознал, что хочу, чтобы от этого дома камня на камне не осталось. Всё, что я видел — каждая щепка, каждая выщерблина и трещина говорили мне о том, как это место ненавистно мне. Я захотел, чтобы огонь из печи перекинулся на стены и занавески — и моё желание исполнилось. Всё вокруг полыхало, а я попробовал представить, что нахожусь в невидимом коконе, где огонь не сможет меня достать — так и вышло. Пламя не могло подобраться ко мне. Тело отца догорало в том диком огне, а я сумел вылететь через прореху в крыше. Вокруг моего дома собрались перепуганные соседи, кто-то кричал, чтобы скорее несли воды, кто-то звал моего отца и меня, кто-то плакал… но я знал одно — я больше не могу оставаться, я должен уйти. Эта глава моей жизни окончена, — Мантис посмотрел на свои руки. — Ну, а через семь месяцев после этого меня нашёл Оцелот. Так я оказался сначала у военных, потом в России, потом меня вернули сюда. Видишь? — он сжал пальцы в кулаки. — Всё, что ты обо мне знал и знаешь теперь… всё это построено на смерти и крови, моей и чужой. Отец говорил правду — я не должен был родиться. Близко не догадываюсь, кому и зачем выгодна моя жизнь, если всё, чего я касаюсь, погибает. Рыжий сложил руки на животе, сжимаясь. Обычно, люди чувствуют облегчение после того, как выговорятся, поделившись давящим на плечи многотонным мраком тайны. Но Мантис не ощущал лёгкости. Ему было плохо. Страшно. Страшно от того, что Элай не сможет быть хранителем его тайны и отвернётся от рыжего. И тогда осуществится его самый жуткий кошмар… он останется совсем один. И ведь блондина будет даже не обвинить в этом. Не каждый способен принять такую правду, истекающую кровавыми слезами. А рыжий? Что ж… он привык к одиночеству. Вопрос в том, надолго ли его хватит. Мантис мелко задрожал — весенняя ночь ненадолго вбирала в себя тепло ушедшего в закат дня и быстро остывала, принося лёгкую прохладу. Лёгкую, но всё же ощутимую, особенно, если находиться на улице слишком долго. Но вдруг на плечи рыжего опустилась тёплая ткань, и он выпрямился, недоумённо глянув на Элая. — Зябко, да? — тихо произнёс блондин, поправляя свою куртку на плечах Мантиса. — Ну… есть немного… Элай всё ещё здесь. С ним. — Я хрен знает какой судья, — он дотянулся до волос Мантиса и заправил рыжие пряди за ухо, чтобы увидеть его лицо, — но то, что ты сделал… твой отец заслужил это. — Ты думаешь? — Не ты убил свою мать. А он. Вина лежит полностью на нём. Можем запытать Казухиру — это же он у нас на законе и чести повёрнут, — Элай свесил ноги с постамента и придвинулся к рыжему почти вплотную, — но я уверен, что и он не знает ни одной статьи, по которой человека судят за то, что он родился. Неужели ты не понимаешь, что могло произойти той ночью? Он убил бы тебя. — Да. Убил бы. — Хочешь сказать, ты собирался умереть из-за его больных иллюзий, что ты в чём-то там виноват? Это было бы правильно? — Я уже ни в чём не уверен, — Мантис обхватил себя руками. — Иногда мне страшно засыпать, понимаешь? В своих снах я снова и снова переживаю всё это… его смерть, тот пожар, гаснущие глаза моей матери и реки крови. Как думаешь, какой нормальный человек согласится по доброй воле пройти через это, пусть и зная, что в итоге жизнь не отвернётся от него? Только чего потом будет стоить такая жизнь? Что есть человек, как не воспоминания? И что, в таком случае, осталось у меня? Если ты внимательно слушал мою историю, ответ тебе не понравится. И Элай слушал его. Он не хотел забывать ничего из сказанного рыжим. И плевать, что каждое его слово, каждый его вздох оседал в душе блондина едкой свинцовой пылью. Конечно, Мантис прав… невозможно пройти через ад и вернуться прежним, ожидая, что призма, через которую ты впускаешь в себя мир, останется незапятнанной. В ней навечно застынет эхо запертого в лёгких крика, на её гранях осядет копоть сгоревшей дотла надежды. Но ведь это ещё не конец, правда? И Элай понимал — он должен действовать. Именно от него сейчас всё и зависит. А его следующим шагом станет… — Ты утверждаешь, мы состоим из воспоминаний, — Элай осторожно сомкнул пальцы вокруг запястья рыжего и положил его ладонь тыльной стороной на своё колено, чтобы увидеть приклеенные на кожу кусочки пластыря, скрывающие ранки. — Тогда скажи мне, я — плохое воспоминание? — Эм… — смутился рыжий, густо покраснев под маской, но блондин почти физически ощущал его смущение. — Ну, я… я не сказал бы так… — Ты не уверен? — чуть улыбнулся Элай, проведя кончиком пальца по краю пластыря. — А я бы мог сказать, что ты — одно из лучших моих воспоминаний. И то, что я теперь о тебе знаю, вряд ли это изменит. Пальцы блондина уловили надрывный ритм на запястье рыжего. — Ты говоришь о себе так, будто уже ничего не ждёшь. И всё-таки… — Элай не спешил отпускать руку Мантиса. — Мы не способны контролировать свою жизнь от и до, обидно. Но, если каждый из нас — копилка воспоминаний, может, мы хотя бы отчасти можем выбирать, что в неё отправлять? Ведь ты не просто так отказываешься стирать мне память… я прав? И Мантис кивает… лёгкое, еле уловимое движение, но Элаю хватает, чтобы увидеть. — Выходит, я не такое уж плохое воспоминание, а, рыжий? — Самое светлое из всех, что у меня есть… — Надеюсь, не только потому, что я блондин? — Вот дурак! — зашипел рыжий, вскочив на ноги. — Эй-эй, ну ладно тебе, — Элай со смехом встал следом и взял его за плечи. — Не вздумай улетать. Вместо ответа Мантис сердито смотрел на него исподлобья, но вырываться не стал. Он не смог бы… да и не хотел, если быть честным. Блондин стоял так близко, что рыжий чувствовал тепло его сильного тела. Их внезапная, но такая естественная в своём порыве близость сеяла в мыслях хаос, вызывая дрожь. Но рыжий не просил перестать, не отвёл взгляда от льдисто-голубых глаз. Потому что однажды он отстранился — и пожалел об этом. Что будет, если он не станет слушать рождающий панику голос страха? — Если я правильно помню, ты хотел что-то показать мне, — Элай перешёл на шёпот, руки его по-прежнему лежали на плечах Мантиса. — А… да, — рыжий нахмурился, тряхнув волосами. — Весь день и вечер шёл дождь. Наверно, не многие заметили, что небо полностью очистилось… посмотри наверх. Блондин послушно поднял голову — и замер… То самое небо, что днём скрывал серый мрак сгустившихся туч, предвестников дождей. То самое небо, что ночью сливалось с чернью лесных пиков, поглощая холодный свет луны. То самое небо, долгие дни не видевшее яркие восточные сполохи рассвета и печаль угасающего на западе заката. То самое небо теперь свободно. Поражающая своей бездонной глубиной синева сияла вечными алмазами рассыпавшихся звёзд. И они мерцали так ярко, так щедро дарили свой искрящийся свет двум замершим в тихом преклонении юношам, словно радовались, что после стольких недель забвения наконец-то нашли благодарных зрителей. А над лесом, точно безмолвный страж небесного полотна, парил тонкий, серебристый серп месяца, приглядывая за нестройным хороводом звёзд, которым так хотелось, чтобы их увидели. — Никогда особенно не наблюдал за небом, — Элай медленно отнял руки от плеч Мантиса. — Напрасно, наверно. — Я подумал, что тебе нужно это увидеть. Глупо, да? — Вовсе нет, — блондину отчаянно хотелось сказать ещё хоть что-нибудь, но слова не шли на ум — они тонули в бешеном биении пульса в висках. — Хорошо, что мы пришли сюда. Они стояли напротив друг друга, боясь пошелохнуться. А рыжий чувствовал себя так, будто застыл на краю пропасти, не в силах сделать спасительный шаг назад. Элай рассматривал его лицо, вслушивался в прерывистое дыхание, а оставшаяся на плаву часть рассудка кричала: «Ну не стой же, сделай что-нибудь!». О, он знал, что ему хотелось сделать, но правильно ли рыжий его поймёт? Может, после этой ночи и обнажающего души разговора надежда всё-таки есть, или он питает напрасные иллюзии и слишком много на себя берёт? Однажды Элай уже попытался — и чем это закончилось? Когда блондин был готов отступиться, Мантис внезапно для них обоих пришёл ему на помощь. — То, что ты сделал тогда, — запинаясь, пробормотал рыжий. — Когда я тебе руку перевязал… — Я поступил слишком вольно. Я понимаю. — Ты можешь сделать так ещё раз? Элай непонятливо моргнул — он не ослышался? Рыжий действительно попросил его… — Если ты правда хочешь, — проговорил блондин, всматриваясь в беспокойное лицо напротив. — Правда. Мантис находился на грани обморока, но пытался держаться. Голова шла кругом, жар волнами захлёстывал тело. Если Элай не сделает сейчас хоть что-нибудь, он упадёт прямо здесь — колени стали совсем ватными. Вдохнув поглубже, Элай шагнул к рыжему. Вот и всё… их разделяют миллиметры, границы окончательно стёрлись, растворившись, как туман в рассветных лучах. И Мантис наконец-то посмотрел ему в глаза, увидев зеркальное отражение своего страха, смущения, неловкости, звенящего натянутой струной трепета. Спроси кто Элая в этот миг, как его зовут, он бы не вспомнил своё имя. Весь мир сжался до размеров этой самой крыши, время замедлило ход, стерев все звуки, кроме их дыхания, стерев даже свет тех самых звёзд, ради которых они пришли сюда. Элай несмело положил ладонь на горячую шею Мантиса, боясь спугнуть, хотя ясно услышал его просьбу. Ведь они оба хотят этого — откуда взялась робость? — Только… — рыжий поднял руку, указав на свою маску. — Сними её. Блондин наивно полагал, что его уже ничем не удивить. Но и правда… просьба Мантиса не удивила его. А сразила наповал. Странно, что он каким-то чудом удержался на ногах. Элай догадывался, насколько тяжело могла даться рыжему эта просьба — почему он идёт против себя? — Рыжий, но ты… — Сними. Пожалуйста. Блондин поднял руки и в нерешительности остановился у сдерживающей плотную ткань пуговицы. Мантис готов позволить ему увидеть своё лицо… — Ты уверен? Рыжий кивает — говорить он уже не мог. Дрожащие пальцы касаются тёплого пластика пуговицы — рыжий закрывает глаза. Прохладный ночной воздух огладил призрачным крылом его скулы — и чёрная ткань маски осталась зажатой в ладони Элая. Блондин рассматривал открывшееся, бледное лицо так, как если бы видел его впервые, жадно скользя взглядом по тонким чертам. И всё это — для него одного, и ни для кого больше. Так выглядело доверие — безоговорочное, трепещущее, как тонкие крылья бабочки. Оно вплеталось в струящуюся по телу дрожь, в притяжение, силе которого сложно противиться. Элай обвил руками узкую талию, прижимая хрупкое тело к себе. Рыжий положил ладони на его плечи, впитывая кончиками пальцев жар, заполняющий чёрную дыру в груди. Он не помнил себя от волнения, но в то же время знал — он всё сделал правильно. Есть ли что-то более правильное, чем то, что происходит между ними? Элай коснулся губами приоткрытых губ Мантиса, замирая и не торопясь продолжить. Привыкнуть к объявшему их вихрю новых ощущений, вот так, вжавшись друг в друга, делясь теплом и желанием стать ещё ближе. Рыжий больше ни о чём не думал, он полностью доверился рукам блондина, позволив себе сильнее сжать пальцами крепкие плечи. А это ощущение, что маска больше не мешает чувствовать губы Элая, рождало приятное покалывание, поднимающееся вдоль позвоночника к шее. В груди и животе всё свело, ноги подкашивались, рыжий понял, что до сих пор держится только потому, что Элай удерживает его в своих объятиях. Немного осмелев, блондин слегка втянул нижнюю губу Мантиса и провёл по ней кончиком языка. Он надеялся, что делает всё правильно, потому что настолько близко ещё ни с кем не был. Но, кажется, у взрослых всё так и происходит? И вообще… может, не стоит задумываться о правильности своих действий, а просто забыться, пока у них есть эти мгновения? Элай и не подозревал, что близость с кем-то может быть настолько желанной — до мурашек по коже и запертого в глубине лёгких вдоха. Блондин чуть отстранился, медленно проведя ладонью по напряжённой спине Мантиса. — Догадываюсь, что я целуюсь, как тюлень, — попробовал отшутиться Элай, чувствуя на своих губах сбивчивое дыхание рыжего. — Можно подумать, у меня получается лучше, — Мантис опустил голову и прижался лбом к его ключице. Они замолчали и просто стояли под ночным небом, обнявшись. Раньше Элай наивно полагал, что питает искреннее отвращение к тесным физическим контактам с кем бы то ни было. Оказалось, и для него бывают исключения. Вернее, всего одно исключение. Он не хотел задумываться над тем, как он пришёл к этому. В кои-то веки блондин хотел жить мгновением, чтобы уже никогда не забыть его. Рыжему нужна защита. И не от забияк из академии или тех, кто не понимает и не принимает его природу, выходящую за рамки представления о нормальности. Такая странная потребность — быть рядом, оберегать. Возможно, именно это определение наиболее близко к тому, что чувствовал Элай сейчас. — Ты не осуждаешь меня? — шёпотом спросил Мантис, не торопясь разрывать объятия. — За что? — с искренним непониманием отозвался блондин. — За то, что узнал обо мне. — Нет. Если бы я оказался на твоём месте, то поступил бы точно так же. Не всегда бывает трудно решить, кто достоин жизни, а кто — нет. И, знаешь? — Элай положил ладонь на волосы рыжего. — Тебе не нужно передо мной оправдываться. Ни в чём. — И ты от меня не отвернёшься? — Мантис выпрямился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Это вряд ли, — блондин улыбнулся. — Давай задержимся тут ещё ненадолго? — он огляделся по сторонам. — Никогда не видел лес с такой высоты.