Полный лунный цикл (безумия) и ещё один день

Дождь хлестал по щекам, смешивался со слезами, картинка была размытой, как будто смотришь сквозь мутную стекляшку. Ноги заплетались, поскальзывались на грязи. Всё тело болело, но нельзя было останавливаться, ни на секунду. Ветер дул в лицо, Уилсон задыхался, но нельзя, нельзя, нельзя притормозить, ни на секунду. Хиггсбери нёс на руках бездыханное тело, из последних сил, игнорируя всё вокруг, в горле пересохло, но всё было таким маловажным. Важно было добежать, дойти, доползти до лагеря, любыми способами. Персиваль доберётся туда, пусть даже он сам потом сдохнет, но спасёт Максвелла, чего бы ему этого не стоило. Голоса в голове шептали невнятное, листья перешептывались друг с другом, дождь нашептывал свою песнь, но всё это заглушал сдавленный звенящий крик где-то в груди, невыносимо хотелось упасть и закричать что есть сил, ударить себя, вырвать все свои волосы, но нельзя, нельзя, нельзя, только идти вперёд, чего бы это не стоило. Тошнота сдавливала горло, уставшие руки ныли тупой болью, ноги едва шагали, но всё это — второстепенно.       Наконец-то вдалеке показались знакомые очертания и Уилсон побежал, что есть сил. Оказавшись на месте их (теперь, может быть, только его) пристанища, Хиггсбери аккуратно уложил тело Максвелла на мягкую траву возле потухшего кострища и побежал к сундуку. Среди множества сейчас бесполезных предметов были найдены, наконец-то, нужные паучьи гланды и спальник (он сплел его, чтобы этой ночью вдвоем поспать). Вернувшись обратно к безжизненному телу, Персиваль бросил спальник на землю и перетащил на него демона. Заглянув ещё раз в пустые, ничего не выражающие глаза, Уилсон достал паучьи гланды и пучки сорванной травы, переплел их, как это нужно (Максвелл лично учил его), и достал бритву. Недолго думая, Уилсон порезал своё запястье на правой руке, может быть, даже сильнее, чем надо, но не важно. Кровь смешалась с паучьими органами и травой, созданное Хиггсбери нечто начало пульсировать в его руках, и огонёк надежды заиграл в глазах учёного. Он вложил жертвенное сердце в открытую рану и молча уставился на Максвелла в слепом ожидании чуда. И оно произошло. Демон закашлялся и попытался приподняться на локтях, но Персиваль остановил его. Дыхание перехватило, но все тревоги и страхи отступили, и Уилсон расплакался навзрыд, переплетая свои пальцы с чужими, ощущая тепло его тела, и это было единственной важной вещью в этом проклятом мире. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, больше никогда такого не делай… — шептал, всхлипывая, Хиггсбери. Максвелл мельком глянул на порез на правой руке Персиваля. — Никогда, — ответил демон.       Они уснули на спальнике вдвоём под чёрным безлунным небом.