Рецидив

Тесный коридор со стоячим, затхлым воздухом. Запахом пота и ладана. Двое курящих мужчин, говорящих на чужом языке, расходятся в стороны, пропуская Регину глубже в маленькую квартирку. Её муж останавливается, опираясь на трость, чтобы перекинуться парой ничего не значащих фраз с ними. А Регина продолжает идти. Она хочет своими глазами увидеть, что это всё неправда. Что люди с поникшими головами, праздно шатающиеся по дому — просто зеваки, желающие оторвать для себя кусок чужой яркой жизни. В комнате горят свечи и плотной тканью завешаны все зеркала. — Мадам! — подскакивает к ней бледная, заплаканная женщина в выцветшем платке, закрывающем короткие, тёмные волосы. — Вы пришли. Регина сглатывает, придавая лицу холодность и строгость. Женщина хватает её за руки ледяными пальцами и шепчет что-то бессвязное. Но Регина не слышит её, хоть и кивает. Ей душно, будто кольцо плотного дыма обвилось вокруг горла. Она хочет остаться одна. Здесь, побыть одной хотя бы несколько минут. Но толпа вокруг копошится, топчется, шепчется. Притихшие дети жмутся к коленям своих родителей. Подоспевший муж отвлекает внимание женщины на себя. Он учтив и скорбен, как строгий отец. Регина, пользуясь моментом, идёт дальше. Дрожащими руками, извиняясь сквозь сведенное горло, раздвигает стеной сомкнутые спины в дешёвых пиджаках. Люди кланяются, делая шаг назад. Вот она, правда. На сдвинутых табуретках чернеет деревянный гроб. В нём будто лишённое влаги, высохшее тело с землистого цвета кожей. Впалые щёки. Лента с желтоватыми иконами поверх лба. Регине хочется кричать. Сложиться пополам и орать, пока боль не вытечет изо рта вместе с прелым воздухом. Но она не имеет на это никакого права. И потому только сильнее впивается пальцами в шершавый бок гроба, оставаясь внешне прямой и холодной ко всему. Ближе подходит та, что имеет право на горе и память. Она оглаживает воротник чёрного пиджака в нежном, бессильном жесте. Поправляет вложенную в желтоватые, закоченевшие пальцы иконку. Говорит «мой», иглой прошивая сердце Регины. На своём жестком, собачьем языке она повторяет: «мой, мой, мой…». И Регина ненавидит, что знает значение этого слова. «Мой-моя». Не твой и никогда не будет. — Он был хорошим человеком, — вздыхает муж, вглядываясь из-за спины Регины в замершие черты осунувшегося лица. Какое лучшее доказательство души? Чувство, возникающее рядом с пустым телом покойника. Женщина в платке всхлипывает, складываясь пополам. За рукав её хватает девочка лет шести, которую не было видно за гробом. Девочка прячется, как зверёк. Как он называл её? Зайцем. — Бедный Алекс, — качает головой муж с горечью. — Какая пустая смерть. А Регина так и стоит с прямой спиной, будто пораженная молнией, и сжимает край гроба. Регине кажется, что всё её тело одна сплошная рана. Что все её внутренности кричат от боли, срывая голоса. Комната плывет перед глазами. Только бы руки не тряслись. Только бы лицо не подвело её.

***

— Во сколько ты сегодня уедешь? — спрашивает Робин, полулежа на диване в гостиной перед телевизором. — Скоро, — отвечает Регина, складывая аккуратной стопкой только что поглаженное бельё. — Вы куда-то пойдете вместе? По магазинам? Регина качает головой, встряхивая пахнущую порошком, ещё теплую от утюга рубашку мужа. Спортивный канал орёт на тысячу голосов. — Мама, можно мне сегодня посмотреть сериал? Сегодня новая серия. Всего часик! — Генри жует сэндвич, сидя с ногами в большом кресле. — Это вечером. Ну пожалуйста. — Если сделаешь уроки к моему приходу, — спокойно отвечает Регина, разглаживая утюгом складки на любимой футболке сына. — А когда ты, кстати, вернёшься? — как бы между делом, спрашивает Робин. — Пока не знаю. — Примерно? — Я же сказала, что не знаю! — резче, чем хотела, отвечает Регина. Муж притихает, обиженно отворачиваясь к телевизору. Регина с досадой на себя встряхивает очередную рубашку. Ей стоит быть сдержаннее. Всегда держать себя в руках несмотря ни на что. — В холодильнике есть наггетсы, — тихо говорит она. — Это на обед. Я приду и что-нибудь приготовлю. — Я хочу макароны с сыром! — отзывается Генри, вгрызаясь в сэндвич. Крошки сыпятся по груди мальчика на обивку кресла. — Конечно, милый.

***

Надев свежее тёмно-синее платье с высоким воротником, Регина придирчиво рассматривает себя в зеркало. Она позволила себе сегодня нанести яркую помаду, а теперь сомневается, не слишком ли это вульгарно для её возраста? Она не знает, какие женщины нравятся Эмме и нравятся ли вообще. Наверное, нравятся, раз она дала одной из них свой номер. И не только поэтому. Может быть, надеть что-то более открытое? Какая же ты жалкая, Регина. Жалкая женщина, которую рвало в туалете чужого дома от боли. И сейчас тошнота подступает снова. Регина сглатывает, внезапно осознавая, что всё позади. Они говорили, что этого не случится. Что это безумие. Что мёртвые не возвращаются. Что не нужно больше ждать. Что в ожидании нет никакого смысла. Она и сама говорила себе об этом. Но вот же он. Живой. — Живой, живой, живой, — повторяет Регина будто в забытии. И сладкое облегчение пробегает по груди, расправляя лёгкие. Регина улыбается, плача от счастья. — Живая.

***

— Регина! — радостно распахиваются голубые глаза. — Я не успела переодеться. Бездельничала целый день, вот и… Проходи. Эмма пропускает женщину в подъезд. На ней широкие клетчатые штаны на завязках и свободная чёрная футболка. — Всё хорошо. В лифте Эмма убирает руки в карманы, наваливаясь спиной на стену. Регина прислушивается к себе. Ей хочется уловить знакомое ощущение от присутствия Эммы рядом, но оно никак не наступает. И Регину снова сковывает неловкость. — Ты голодная? — спрашивает Эмма, когда лифт замирает на верхнем этаже. — Я подумываю заказать пиццу. — Я не голодная. Регина выходит на площадку, ожидая, когда Эмма достанет ключи. Её подвижная, ловкая фигура суетится над дверным замком, выдавая смущение. Уже в студии Регина бросает взгляд на фотографии, но сегодня они кажутся ей чем-то уютным. Частью чего-то родного. — Ну, а теоретически, — почёсывая ухо, говорит Эмма. — Если бы ты была голодной и тебе нужно было бы выбрать пиццу, какую бы ты взяла? Регина мягко улыбается уловке. — Не знаю. Любую? — Что значит «любую»? — шутливо хмурится Эмма. — С сыром, цыпленком, беконом, овощами, салями, анчоусами? Что ты любишь? — Я? — Регина задумывается. — С сыром, наверное. — Знаешь, давай закажем разных, и ты попробуешь? Понимаешь, знать, какую пиццу ты любишь — это основа всего. — Серьёзно? — приподнимает бровь Регина. — Основа всего? — Конечно! — громко восклицает Эмма, доставая из кармана мобильный. — Это же во всех анкетах есть. Имя, рост-вес, цвет глаз, любимая музыкальная группа, любимая пицца. — Никогда не слышала о таких анкетах, — Регина садится на диванчик у окна, убирая сумочку на подоконник. Глупые дурачества Эммы заставляют её улыбаться. — Где их раздают? — На сайтах знакомств, — Эмма разводит руками. — Все знают, что если вы не сходитесь в любви к пицце, не имеет никакого смысла начинать отношения. Они обречены. Салями никогда не быть с анчоусами. Регина смеётся. Не может сдержаться и смеётся, прикрывая ладонью губы. — Алло, да. Нам все виды пиццы, какие у вас есть. Да, все пять, — Эмма диктует адрес и просит позвонить, когда они подъедут к дому. — И что ты собираешься делать с остатками? — всё ещё улыбается Регина. — Разве это важно? — Эмма убирает телефон обратно в карман домашних штанов. — Оу, чуть не забыла самое важное! Девушка быстрыми шагами удаляется в конец просторного помещения. К столу, где лежит её камера и несколько объективов. Регина внимательно смотрит на подвижную спину. Она ждала другого. Думала, все же, что это будет мужчина. Тонкая женская фигура смущает её. Длинные светлые волосы. Небольшая, но заметная под футболкой грудь. Это странно и даже немного дико для Регины. — Вот, уже несу. Эмма разворачивается слишком резко, успевая заметить изучающий её тело взгляд Регины и то, как быстро женщина отвела карие глаза, смутившись. — Эм, я сделала копию для тебя. На память, — девушка передаёт Регине фото, нетерпеливо потирая ладони. Будто стирая краску. — Ты отлично получаешься на снимках. Камера тебя любит. Регина не разделяет восторга плюхнувшейся рядом на диван Эммы. Она получилась обычно. Конечно, фотография ярче и чётче жизни. — Тебе нравится? — сложив бровки домиком, спрашивает Эмма. — Да, — кивает Регина, вызывая довольную улыбку на бледном лице. — Я могу её забрать? — Конечно! И я… — девушка отводит взгляд. — Мне бы хотелось поснимать тебя ещё. Если ты, конечно, не против. — Только не сегодня, — Регина убирает фото в сумочку, стараясь примостить между кошельком и внутренним карманом так, чтобы не помять. — Да, в другой день, — соглашается девушка, снова потирая ладони. Неловкость опять становится осязаемой. Регина расправляет края юбки на своих коленях. Нужно говорить, а в этом она не мастер. Она знает, как и кому отвечать, но не знает о чём говорить. Она ещё раз оправляет юбку, когда её ладонь накрывают тёплые пальцы Эммы. — Всё в порядке? — Да, — спешно кивает Регина, подавляя желание оттолкнуть чужую руку. Потому что она не должна отталкивать этого человека. Никогда. — Сделаешь чаю? — Конечно, — с готовностью подскакивает Эмма, уходя за чашками и пакетиками с заваркой, похожей на вкус на подошвы ботинок. Регина переводит дыхание, внутренне ругая себя. Разве ты не этого хотела? Почему же теперь ведешь себя так глупо? Краснеешь, как девчонка. — Эмма… — прокашлявшись, начинает Регина. — Ты говорила, что недавно здесь. — Да, почти полгода, — отзывается Эмма, стараясь перекричать вскипающий чайник. — За этим обычно следует какая-нибудь крутая история, но ничего такого. Просто… Знаешь, как бывает… Ощущение, что ты не на своём месте. Регина улыбается. Ей ли не знать. — А что насчёт тебя, Регина? — Эмма вытаскивает из скрипящего шкафчика над столиком две уже знакомые чашки. — Как давно ты ненавидишь искусство? — Сколько себя помню.