Инферно

Люди всегда были странными и непонятными существами. Одни — добрые, другие — злые. Красивые и безобразные, приятные и нетерпимые, общительные и одиночки, все мы различаемся не столько внешне, сколько внутренне. Множество традиций, шаблонов, стереотипов, правил и норм. Всё это окружает нас в течение всей жизни. Например, мальчик не имеет права плакать или казаться слабым, а девочка не может постричься коротко или быть хоть в чём-то лучше мужчины. Порой такие рамки рушат многим жизни, не позволяя создавать собственные, отличные от других, истории. Некоторые помогают, правда, но это уже скорее исключение, нежели правило. Люди подсознательно ищут себе компанию, становящуюся своеобразной гаванью в суровом океане жизни, маяком или портом. Люди подсознательно боятся остаться одни. Одиночество порой убивает не хуже рака. Где-то два года назад, когда мне только стукнуло пятнадцать, рак начал постепенно отступать. По крайней мере, так думали врачи. Для закрепления и без того шаткого результата меня отправили в какую-то лечебницу для онкобольных в Ялте. Солнышко, песок, тёплый климат и море — это должно было пробудить у меня охоту к жизни. Там я познакомилась с удивительным человеком. Одна довольно примечательная особа оправлялась там после анорексии, являющейся последствием затяжной депрессии. Кира была высокой, очень бледной темноволосой девушкой. Мы проводили вместе почти всё время. Две девушки, ненавидящие себя, своих любимых и весь мир. Она никогда не смеялась, когда я говорила, что не хочу жить. Она только едва заметно улыбалась и кивала. Мне она говорила, что уже мертва. А на биологические потребности её организма она уже давно перестала обращать внимания. — Скоро и моё тело погибнет, — меланхолично рассуждала она, затягиваясь очередной сигаретой. — Маму, правда, жалко, но я не могу так больше. А ты живи, Инга, живи. Я тоже когда-то хотела. Тогда она сказала то, что пробрало меня до костей. Мы сидели с ней на веранде, я куталась в тёплый клетчатый плед, а она жмурилась от удовольствия, которое ей приносили свежие потоки ветра. И тогда она сказала, что самая тяжёлая часть выздоровления — это когда ты не уверена, что хочешь выздороветь. Что хочешь этого на самом деле. *** Я сидела на высоком стуле, опершись локтями о стол, и смотрела в окно, болтая ногами. Итак, Хогвартс. Место, в котором, по словам писателей ангста, без автомата не выжить. Первокурсники там запуганы и зашуганы старшими, школьниц насилуют в любой удобной подворотне, Волди действует через своих сторонников независимо от погоды и временного промежутка, а семикурсники балуются непростительными, словно бытовыми. Первая мысль была, собственно, где же мне найти автомат. Вторая кричала о том, что, скорее всего, там всё не так уж и плохо. Ладно, давайте мыслить здраво. Это частная школа, пансионат. Дети там находятся семь лет, причём практически безвылазно. Ну, не будем считать каникулы, праздники или отсутствие ребёнка в школе по каким-либо семейным обстоятельствам. В таких школах, особенно если они разделены на факультеты с общими гостиными, легко формировать определённый менталитет. Люди вообще материал очень мягкий и гибкий, человек порой подстраивается под немыслимые вещи. А детей гнуть ещё легче. Это ведь ещё не до конца сформировавшаяся личность, из которой можно сделать всё, что вздумается. И, что-то мне подсказывало, что этим откровенно пользовались. Директор ли, деканы ли, но кто-то уже несколько поколений насаждал вражду (или же чересчур крепкую, но лживую «дружбу») между детьми. Взять ту же самую вражду между Слизерином и Гриффиндором. Всегда считала её чем-то, просто выходящим за рамки глупости. Но ведь Дамблдор (да и его предшественники, чего уж там) делал акцент именно на классовой вражде. На Гриффиндор чаще всего попадали полукровки и магглорождённые, которым с самого детства заливали о том, что они такие все из себя могучие и великие несмотря на то, что лишены поддержки своего рода, ничего не знают о мире магов и так далее. На Слизерине чаще всего оказывались чистокровные или же очень сообразительные полукровки. Там каждый понимал: пусть у него есть поддержка рода и кое-какие сбережения, дорогу в этом мире придётся прогрызать себе самому. Парню — получить мастера, начать своё дело или же продолжить дело родителей, девушке — удачно выйти замуж и родить наследников до двадцати пяти. Звучит мерзко и однообразно, но по-другому выжить было крайне сложно. Все плыли по течению, но слизеринцы делали это хотя бы осознанно. Таким образом обывателей стравливали с аристократией, неудачников — с более удачливыми и так далее. Список можно было продолжать бесконечно, но формально весь магический мир уже можно было поделить ровной такой линией на две части. Мне было страшно. Кто знает, что меня ожидает в Хогвартсе. Если мне память не изменяет, директор там баловался легилименцией. А вот чтения моих мыслей я допустить не могла. — Ты чего такая серьёзная, котёнок? Розмари, остановившись в проёме двери столовой, с любовью глядела на меня. Я тихо вздохнула, судорожно стараясь придумать хоть сколько-нибудь дельную причину, которая бы объясняла моё настроение. — Скоро Фаб и Гидеон уедут, — я сморщила носик и посмотрела на мать. — Тут станет очень скучно. Женщина рассмеялась и подошла ко мне. Мама погладила меня по голове, а я уже в который раз невольно засмотрелась в её серые лучистые глаза. — Поверь мне, скучать тебе не придётся. У тебя ведь так много книг, игрушек, да и Хеллоуин скоро. Вот какой у тебя любимый праздник, крошка? — Рождество, — я несмело улыбнулась, ловя её руку своими ладошками. — А твой? — И мой тоже, — она снова тепло посмотрела на меня и рассмеялась. — А на Рождество твои братья приедут домой, можешь не сомневаться. Я задумчиво кивнула, тут же успокаиваясь. Действительно, братья могут рассказать мне много чего интересного о месте, куда я в своё время попаду. Да и несколько лет в школе пройдут под их опекой, так что бояться нечего. Ну в самом деле, не оставаться же на домашнем обучении! Есть, конечно, вариант обучения заграницей, но я не думаю, что это хорошая идея. Естественно, я могу уже сейчас начать учить французский, немецкий или какой-нибудь ещё язык, так что в школе я появлюсь уже достаточно подготовленной. Но я не знала, как обстоят дела в магических школах, также как ровным счётом ничего не знала о возможности поступления в них иностранным абитуриентам. В общем, решение оставаться в Англии пришло как-то само собой, да и довольно быстро. Ну, чего уж греха таить, и на Хогвартс поглядеть хотелось. Всё-таки огромный, как его описывали, замок с вековой историей. Наверняка замечательно красивый, да и местность точно живописная. А о собранной за века библиотеке даже думать было страшно. Короче говоря, живём. А с проблемами лучше разбираться по мере их поступления. Ведь сейчас я в родительском доме, хорошо защищённом, словно принцесса в башне. Почему-то такое сравнение развеселило меня. Хихикнув, я согласилась идти с мамой на прогулку к реке. Она хотела показать мне каких-то радужных рыбок. Я была не против. *** Закаты. Они всегда нравились мне больше, чем рассветы. Закат всегда означал конец, но также всегда напоминал, что конец — это лишь своеобразное начало. Закаты, они ведь совсем как люди. Такие же разные, такие же непохожие друг на друга. Индивидуальные. К ним невозможно привыкнуть. Вот он кроваво-алый. Солнечный диск ярким заревом горит на раскалённом докрасна небе. Кажется, что притронешься и тут же отдёрнешь руку — обожжёшься. И эти редкие перистые облака, словно нелепый художник случайно размазал восхитительных цветов масляную краску по холсту, напоминают пар, который поднимается от горячей сковороды, смоченной водой. А вот совершенно другой закат. Он нежно-розовый, с милыми воздушными полосочками персикового и тёплого оранжевого. Лучи заходящего солнца отражаются в спокойных волнах тёплого моря. Лишь одинокая лодка замешкавшегося рыбака нарушает покой седых волн, вечно тихих и невозмутимых. Я всегда любила закаты намного больше, чем рассветы. Возможно потому, что всегда знала: я сгорю также быстро и ярко, как они. Здесь закаты были абсолютно не такими, как на моей родине. Не знаю, в чём дело. Быть может, я просто воспринимала сейчас всё по-другому, а может здесь действительно было что-то волшебное и далёкое от моего понимания, но даже дышать тут было намного легче, чем в своём родном городе. Август догорал, словно забытая кем-то церковная свеча. Я сидела на мосту, свесив ноги и наблюдая за бурлящей водой, бешеными потоками несущейся подо мной. На моих коленях лежала книга в бархатном переплёте. Это были «Сказки Барда Бидля». Мама очень часто читала мне эти сказки перед сном, так что скоро я уже знала содержание почти всех наизусть. Замечательные произведения. Если в маггловских сказках, на которых я росла в прошлой жизни, волшебство решало почти все проблемы, то здесь, напротив, маленьких волшебников учили тому, что магией можно исправить далеко не все беды. Зачастую говорилось о том, что волшебство может всё только испортить. Я считала это вполне разумным. Но тут же возникал вопрос: интересно, как жили магглорождённые без знания сюжета этих самых сказок? Ведь наверняка большинство детей тут же начинали воспринимать всех волшебников, как добрых, все заклинания, как по-детски невинное волшебство и так далее. У многих ведь точно даже мысли не возникало о том, что этими самыми волшебными палочками можно убить, изувечить или пытать так, что эсэсовцам в концлагерях и не снилось. Случайно наткнувшись в библиотеке на старую и большую книгу с интересным названием «Dolore», я ужаснулась. В переводе с латыни «dolore» означало «боль», «страдания» и тому прочие синонимичные слова. Но я бы никогда не подумала, что это не средневековый роман, а сборник фамильных пыточных заклятий. Мама тогда чуть не поседела, когда увидела с каким вниманием я изучала каждое название, вслух прикидывая, сколько раз какое из них использовалось. Именно тогда я поняла, что род Прюэттов очень далёк от светлого. И вот сейчас, смотря на бурные потоки кристально чистой воды, я думала о происхождении своей семьи. Как-то я наткнулась на описание каждого члена своей семьи, остановившись на Моргане Екатерине Прюэтт. Нет, не на мне. Это была моя пра-пра-прабабка, дочь русской эмигрантки, вышедшей из старинного рода Святогора. Как-то тепло на душе становилось, когда я думала о том, что и в этом мире во мне есть капелька русской крови. Но самое интересное началось тогда, когда я нашла её портрет. Обычная неподвижная картинка была нарисована на обложке её дневника. Это была высокая статная женщина с тёмно-рыжими вьющимися волосами, бледной, почти что белой, кожей, множеством бледных веснушек, распространяющихся только на щеках, лишь едва тронутых румянцем, и серыми лучистыми глазами. Да, я была ещё маленькой, да, было ещё непонятно, какой я вырасту, но в разрезе глаз, в разлёте бровей, в ямочках на щеках, в красиво очерченных скулах, в пухлых розовых губах я угадывала своё отражение. Моргана Екатерина Прюэтт, ну надо же. Я приставала с расспросами к отцу и матери, пока Джеймс, рассмеявшись, не рассказал о своём сне. — За день до твоего, Китти, рождения, мне приснился чудной сон. Я был на свадьбе и вёл к алтарю под руку хрупкую девушку с тёмно-рыжими, будто бы медными волосами. Она была в длинном белом платье, что естественно, невеста же. Подле алтаря стоит парень со странного цвета прядями… знаешь, похоже на расплавленную бронзу, никогда таких не видел. И глаза почти такие же, светло-светло карие… Мужчина ненадолго замолчал, стараясь более точно описать увиденное. Мне же было не до описания моего «жениха». — Так что было дальше? Почему именно… — Так ты слушай! Ну вот, подвёл я тебя, значит, а он ласково так смотрит. И, улыбнувшись, вдруг прошептал тебе что-то вроде: «Не бойся, котёнок». Я проснулся и вспомнил, что как-то так мою пра-прабабку и звали. Глянул — и правда! Вот потому ты и Моргана Екатерина. Розмари рассмеялась, погладив меня по волосам. — Сначала мы хотели назвать тебя Мелани. Мелани Розмари Прюэтт. Сокращённо бы называли Молли, ну не чудо ли? Но тут папа со своим сном, да и мне понравилось. Молли. Имя показалось мне странно знакомым. Я нахмурилась, силясь что-то вспомнить. Кажется, был в книжке Роулинг такой персонаж… Молли… Молли… Точно! Молли Уизли! И точно: рыжая, братья вроде были, да и замужем. Так я, выходит, попала в жену Артура Уизли, мать Рона и Джинни? Ну не-ет, не хочу. Мы за Уизелов не пойдём, мы будем ждать принца, как минимум. А с моей родословной и приличным, как я уже сейчас понимала, приданым, подобные фантазии фантазиями по сути не были. — Спасибо… спасибо вам за имя, — неловко пробормотала я, обнимая сидящего рядом отца. Меня тогда назвали милым ребёнком, снова погладили по волосам и отправили играть в свою комнату. *** Первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят пятого года я очутилась на платформе «9¾». Увидела красный паровоз, увидела спешащих волшебников, увидела будущих первокурсников. Отец постоянно останавливался с кем-то поздороваться, но было видно, что обыватели нашей семьи сторонились. Пару раз я услышала шипение, что-то вроде «тёмный фестрал». Становилось неуютно. Кстати, о фестралах. Восхитительные существа. Создания, которых язык не поворачивался назвать животными. Они были чем-то неземным, находящимся за гранью моего понимания. Плотные кожистые крылья, худощавое тело, обтянутое прочной серой кожей, из-под которой так отчётливо выступали кости. Я знала, о чём говорю, причём довольно хорошо. Один из моих далёких предков создал на территории поместья ферму, где уже вот несколько веков выводились лучшие фестралы, предназначенные для вывоза за границу или же для продажи за бешенные деньги здесь. Фестральи бега хоть и изжили себя в Англии, в месте их зарождения, но теперь довольно рьяно приветствовались другими странами, как несколько экзотичное развлечение. В одной из книг, найденных в семейной библиотеке, я нашла упоминание о том, что этих существ могли видеть только те, кто так или иначе контактировал со смертью. Например, видели смерть какого-либо человека. Сначала я перепугалась, ведь на моих глазах никто не умирал, но лошадок я с завидным постоянством видела. Потом подумала, что у меня случай, мягко говоря, особенный, ведь я умирала сама. После понимания своей в некотором роде «исключительности», я успела перепугаться. Ведь родителям этого не объяснишь. Но, покопавшись в семейной библиотеке, я нашла упоминание о том, что Прюэтты, не зависимо от возраста, пола и тому подобных признаков видели их всегда. Возможно, сказывались какие-то родовые особенности. Это, кстати, могло объяснять прозвище моего отца. По крайней мере, я на это надеялась. Без братьев дни потекли уныло. Нет, серьёзно, из дома будто бы пропала какая-то непередаваемая атмосфера. Я загрустила и, впервые со дня моего рождения, поддалась хандре. Я запиралась у себя в комнате, бездумно смотрела на огонь и вспоминала свою прошлую жизнь. А вспоминалось многое. — Неужели ты не боишься высоты? Солнце слепит глаза, ветер ерошит волосы, но ощущение свободы и какого-то непередаваемого счастья того стоило. — Денис, прекрати, а? Всего лишь колесо обозрения. Парень усмехается и протягивает мне сахарную вату какого-то непередаваемого оттенка. Вроде бы нежно-голубой, но почти что белый. Она тает во рту, и почему-то сразу вспоминается детство, слоны и цирк. Да, точно. В цирке всегда пахло сахарной ватой и жареными орехами. — Не упади, котёнок, — брюнет осторожно обнимает меня за талию, устраивая подбородок на моей голове. — Котики приземляются на все четыре лапки, — как-то рассеянно отвечаю я, продолжая жевать сахарную вату. В голове почему-то тоже ни одной мысли. Будто вместо мозгов в черепной коробке поселилось такое же нежно-голубое и сладкое облако. Так странно. Хочется о чём-то говорить, говорить долго, пока не охрипнешь. Но рядом с ним и в молчании также комфортно. Маленький кусочек сахарной ваты срывается с пальцев и его уносит ветер. Почему-то думается, что и мысли в моей голове летают также. Некоторые говорят, что боль со временем проходит. Мол, всё забывается, стирается из памяти, старые воспоминания, словно выцветшие фотографии со старого полароида, заменяются новыми, яркими, цветными. Не думаю, что это так. Я сидела перед камином, обняв себя, и словно старалась прогнать холод, пробирающий меня до костей. Было не столько холодно, сколько жутко. Я готова была рыдать, но почему-то прекрасно понимала, что не смогу выдавить из себя ни слезинки. А ещё когда-то слышала, что только слабые люди не могут заплакать. Почему-то именно сейчас, перед тёплым камином, на полу, я ощущала себя как никогда слабой. Хотелось забыть то, что было со мной в прошлой жизни, очень. Но воспоминания снова накрывали с головой. А я даже не старалась барахтаться, зная, что рано или поздно всё равно захлебнусь. Тёплый морской воздух всегда насыщен кислородом и солью. Он всегда пахнет счастьем. Мы сидим на берегу моря с Наташей. Она — поджав под себя ноги и листая книгу, я — вытянув ступни к воде, позволяя седым гребням лениво касаться моих пальцев, изредка дотягиваясь до кромки песка. — Как думаешь, сколько этому миру осталось жить? Наташа любит читать книги. Какие-нибудь фантастические, про другие миры, галактики, про героев, которые непременно миры спасают. И про погибающие миры она читает с завидным постоянством. Сейчас у неё в руках томик Джеймса Дэшнера. Я, разумеется, читала гремевшего на весь мир «Бегущего в лабиринте», но тёплых чувств к этому произведению не испытывала. Мне почему-то казалось, что всю эту эпопею выдумал больной придурок, которому попросту было нечего делать. Что ж поделать, верные сердца фанатов смерть любимого героя не прощают. — Может быть, несколько веков, а может и несколько дней. К чему волноваться попусту? Она пихает меня в плечо, смеясь. — Эй, вообще-то тридцать пять здесь мне, а не тебе! — Правильно. Сейчас я чувствую себя на все семьдесят. Её глаза на миг омрачаются тревогой. Она внимательно вглядывается в моё лицо, пока не заходится в облегчённом смехе. — Ты шутишь, — заявляет она, а я послушно киваю. Ни к чему их волновать. Всего лишь подростковый максимализм. Я беру в руки плоский, обглоданный волнами камушек и, прицелившись, кидаю его в водную гладь. С воды тут же поднимаются встревоженные чайки, а я в оцепенении смотрю на то, как они улетают прочь. Вот бы и мне куда-нибудь улететь. Почему-то о родителях вспоминать особенно больно. И больно даже не потому, что я скучаю. Нет, чувства, которые я когда-то испытывала к ним, постепенно начинали размываться и становились похожими на нечёткие, покорёженные волнами следы на воде. Нет, больно было понимать, что я не скучаю. Моими родителями как-то исподволь стали Розмари и Джеймс. Я так и не поняла, как и когда это произошло. Быть может, пока заботливые руки Розмари укачивали меня в очередную бессонную ночь, напевая незатейливую мелодию, или же когда Джеймс усаживал меня на фестрала, давая погладить его необычайно мягкую гриву. Но это случилось. Я любила их, совсем по-особенному, нежно и полно, с полной отдачей. Только родная дочь может любить своих родителей так чисто и бескорыстно. Меня порой пугало то, что я испытывала к ним. Это была какая-то связь, нить, определённо нашёптывающая мне, что она нерушима. И сейчас я понимала, как никогда ясно: я не имею никакого права подводить их. Фактически, у меня было всё, чего я только могла пожелать. Книги, одежда, игрушки, любовь родителей, прогулки на свежем воздухе. Они давали мне всё, что я просила или втайне желала, так как я могла вообще хотеть их расстроить? И хандра пропала. Я училась вышивать вместе с Розмари, с удовольствием занималась каллиграфией, математикой, географией и физикой с нанятыми для меня учителями, читала по вечерам с отцом, училась играть на фортепиано с молоденькой гувернанткой, теперь неотрывно за мной следующей. Жизнь снова начала бить яркими красками, скучать было попросту некогда. Неожиданно для себя я начала учиться рисовать. Сначала карандашом, потом акварелью, гуашью, маслом. Мадам Жюветт давала мне дельные советы, так что многие часы мы проводили над альбомами или холстами. Розмари с радостью пустила меня в свой маленький мирок кройки и шитья. Женщина научила меня массе разнообразных швов и стежков, так что долгими зимними вечерами мы вместе корпели над рукоделием. Я с удовольствием плела кружева, стараясь удивить свою маму быстрыми результатами. Мною восхищались, восторгались, меня любили. Никто и предположить не мог, что в маленькой шестилетней девочке живёт душа восемнадцатилетней девушки. Через какое-то время мне вручили фамильную палочку и с сентября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года я начала учиться ей пользоваться. Мама ограничивалась пока что лишь бытовыми чарами, показывая как смести пыль с полки, отправить посуду мыться, разгладить неожиданно появившуюся складку на мантии или же сделать ткань водоотталкивающей. Папа же был настроен более радикально: решил, что усилий матери недостаточно, и нанял учителя по чарам. И начался ад. Я и не думала, что всё на самом деле так сложно. Учёба с мамой походила скорее на приятную игру, так что я даже не успевала уставать. Здесь же у меня появилось такое ощущение, что я снова попала в школу. В первую очередь мистер Скотт заставил меня садиться за стол и писать. Чёртовы конспекты, я-то уж думала, что мы распрощались с вами вплоть до Хогвартса. Но нет, моему учителю почему-то пришло в голову, что три часа своей жизни я должна тратить именно на писанину. Рука буквально отваливалась. Я чувствовала, что ещё немного и буду выть волком. Но потом, через слёзы и обиду, пришло понимание того, что мне хотят добра. Ну правда, неужели так трудно взять в толк, что лучше научиться подобному сейчас? Неужели плохо, когда азы Трансфигурации тебе преподают дома, и ты можешь задать любой вопрос? Неужели плохо, когда ты едешь в Хогвартс с твёрдой уверенностью, что книгу, уменьшенную дома, ты легко увеличишь сразу же по приезду, что чемодан поплывёт за тобой сам, а беспорядок в комнате можно будет убрать одним лишь движением палочки? Так что, сжав зубы, я терпела. Со временем нагрузки перестали казаться мне чем-то феноменальным, выходящим за грань фантастики, так что я успела даже привыкнуть. А потом, после сданного мистеру Скотту экспресс-экзамена по записанным ранее конспектам, мы приступили к практике. Братья действительно приехали на Рождество. Фабиан поступил на Рейвенкло, Гидеон — на Гриффиндор. Я ожидала взбучки со стороны отца — он был истинным слизеринцем, буквально до мозга костей. Но мужчина лишь задорно подмигнул мне и громким шёпотом заявил, что уверен: его девочка поступит на Гриффиндор. Не буду скрывать, ало-золотистый факультет меня манил. Хотелось почувствовать эту его расписанную Гидеоном атмосферу братства и равенства. Хотелось поглядеть на квиддичные матчи, пусть я и считала эту игру пустой тратой времени. И Фабиан, и Гидеон хотели попасть в команду, на что Розмари лишь покровительственно улыбалась. Матчи она, как и я, не то чтобы недолюбливала, но не до конца понимала. Хотя, быть может мне просто стоит взглянуть на них вживую? — Вот увидишь, Китти, — пообещал мне, смеясь, Гидеон. — Как только ты окажешься на трибуне, среди болельщиков, ты тут же поймёшь весь смысл… — Ну, я так и не поняла, хотя имела удовольствие глазеть на подобное семь лет, — рассмеялась Розмари, подливая мужу в чашку чаю. — Хотя, меня всегда завораживали снитчи. — Снитчи? — я уцепилась за странно знакомое слово, резко проявляя интерес к завязавшейся за столом беседе. — Это знаешь, такие золотистые мячики с крылышками, — попытался объяснить мне Фабиан. — Они обладают зачатками интеллекта, вроде големов, и всю игру только и делают, что носятся по полю да сбивают с толку ловцов. Я задумчиво кивнула, отпивая чая. Снитч. Ну надо же, какое красивое слово. Мне стало неожиданно интересно. Для себя я решила, что поищу упоминания об этом в библиотеке. Папа очень любит квиддич, так что я даже не сомневалась, что найду там упоминания о подобном. — А девочки могут пробоваться в команду? — неуверенно спросила я, поймав удивлённый взгляд матери. — Конечно, — с необычайным оживлением закивал Гидеон, улыбаясь. — У Гриффиндора сейчас в команде девушка-ловец. Адалин Бэлл, шестикурсница. — Неужели тоже хочешь, котёнок? — ласково спросил отец, прищурившись. — Не знаю пока что, — я рассмеялась. — Я и на метле-то ни разу не сидела, вдруг вообще взлететь побоюсь. Разговор за столом медленно перешёл на тему мётел и первых полётов. Мама в красках расписывала свой первый полёт, длившийся ровно десять секунд. Дальше она умудрилась свалиться на незадачливую сестру, которая и вызвалась учить семилетнюю Розмари Боуман летать. — Я всегда чувствовала себя ужасно на мётлах, — женщина поморщилась, заставляя нас рассмеяться. — Единственный полёт, который мне действительно понравился, был… — А такой был? — лукаво переспросил Джеймс, получая от матери гневный взгляд. — Всё-всё, молчу… — Да ну вас… Китти, пойдём, поможешь мне пирог достать. А то не в меру храбрые молодые люди сейчас подавятся подгоревшим с утра кексом. Я проворно вскочила со стула и отправилась вслед за матерью, всё ещё пребывая в задумчивости. Хогвартс, факультеты, квиддич. Ладно, соглашусь, всё не так уж и плохо, как я предполагала вначале. Но навязчивая идея купить автомат Калашникова всё ещё маячила на горизонте.